Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Диш, Томас М. - Диш - Эхо плоти моей

Фантастика >> Зарубежная фантастика >> Диш, Томас М.
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Томас Диш. Эхо плоти моей

---------------------------------------------------------------

Echo Round His Bones

© 1967, Thomas M. Disch

© 1993, М.Пчелинцев, С.Логинов, перевод

Из кн.: Томас Диш. Геноцид. Фантастические романы и рассказы.

СПб: Terra Fantastica, 1993

OSR, spellcheck: Alexandr V. Rudenko (вівторок, 24 липня 2001 р.) avrud@mail.ru

---------------------------------------------------------------

Моему брату Гэри, который первым прочел это



     Не ведать Стен, не ведать больше Стен

     Моей Душе, отвергшей Плоти плен.

     Теперь ни вмятый в Стены Прах,

     Ни Древо потолочных Плах,

     Ни Стекла не смирят мой Взгляд,

     Взыскующий Небесных Врат.

     На Небеса я смел роптать,

     Что несчастливы Дни,

     Для Счастья горнего Они

     Готовы Почвой стать:

     Мой Дух летит за грани дальних Сфер, Без края ширясь, возносясь без мер.
Томас Трагерн "Осанна"

(Перевод Майи Борисовой)

Глава 1 НАТАН ХЭНЗАРД

     Палец на курке напрягся, и спокойствие пасмурного утра вдре­безги рассыпалось от винтовочного выстрела. Бесчисленные отзвуки, словно отражения, что множатся в осколках разбитого зеркала, вернулись от горных склонов. Эхо напоминало издевательский хо­хот. Отзвуки возвращались вновь, постепенно слабея, и наконец стихли. Но спокойствие уже не вернулось, спокойствие было разбито.

     Небольшая колонна солдат двигалась по грунтовой дороге. При звуках выстрела капитан, шедший во главе колонны, остановил ее и размашисто зашагал назад. Капитану было лет тридцать пять, может быть, сорок. Его лицо могло бы показаться красивым, если бы не застывшее на нем выражение показного безразличия. Поста­новка подбородка и выражение твердого рта выдавали кадрового военного. Годы неутолимой дисциплины пригасили живой блеск глаз, придав им сходство со стекляшками. И все же опытный на­блюдатель мог бы заметить, что лицо капитана -- на самом деле искусная маска, свидетельствующая о чем угодно, но не о внутрен­нем спокойствии. Впрочем, сейчас это лицо оживляла гримаса гнева или, по меньшей мере, раздражения.

     Капитан остановился в конце колонны напротив рыжего солдата с сержантскими нашивками на рукаве гимнастерки.

     -- Уорсоу?

     -- Да, сэр,-- сержант изобразил что-то вроде стойки смирно.

     -- Вам было приказано собрать оставшиеся после стрельбы бое­припасы.

     -- Да, сэр.

     -- Значит, патроны возвращены вам, и их ни у кого не должно быть.

     -- Так точно, сэр.

     -- Вы выполнили приказ?

     -- Да, сэр, насколько я могу судить.

     -- И все же выстрел, который мы слышали, наверняка был про­изведен одним из нас. Дайте мне свою винтовку, Уорсоу. Сержант с явной неохотой протянул винтовку капитану.

     -- Ствол теплый,-- заметил капитан.

     Уорсоу не ответил.

     -- Я так понимаю, Уорсоу, что винтовка не заряжена?

     -- Да, сэр.

     Капитан демонстративно посмотрел на снятый предохранитель, прижал приклад к плечу и положил палец на курок. Уорсоу не говорил ничего.

     -- Так я могу нажать на курок, Уорсоу? Ствол глядел на правую ногу сержанта. Уорсоу не отвечал, но его веснушчатое лицо покрылось крупными каплями пота.

     -- Вы мне разрешаете? Уорсоу сломался.

     -- Нет, сэр,-- сказал он.

     Капитан открыл магазин винтовки, вынул обойму и вернул вин­товку сержанту.

     -- В таком случае, Уорсоу, не может ли случиться так, что выстрел, остановивший колонну минуту назад, был произведен из этой винтовки? -- даже теперь в голосе капитана не было ни ма­лейшего оттенка сарказма.

     -- Сэр, я увидел кролика. Капитан нахмурился.

     -- Вы попали в него, Уорсоу?

     -- Нет, сэр.

     -- Ваше счастье. Вы понимаете, что охотиться в нашей стране -- преступление?

     -- Сэр, это был просто кролик. Мы всегда стреляем их здесь, когда возвращаемся со стрельб.

     -- Вы хотите сказать, что всегда нарушаете закон?

     -- Нет, сэр, я ничего такого не говорю. Я говорю только, что обычно...

     -- Заткнитесь, Уорсоу.

     Лицо Уорсоу так покраснело, что рыжеватые брови и ресницы стали казаться на его фоне белыми. Хуже того: нижняя губа сержанта непроизвольно задергалась, словно он пытался надуть губы.

     -- Лжецов я презираю,-- сказал капитан без выражения. Он засунул ноготь большого пальца под край нашивки на правом рукаве Уорсоу и быстрым движением сорвал ее. Следом сорвал и вторую нашивку.

     Затем капитан вернулся к началу колонны, и та снова двинулась к грузовикам, которые ожидали, чтобы отвезти их в лагерь Джексон.

     Капитан, герой нашего рассказа, был человеком будущего, а точ­нее, того, что считаем будущим мы, поскольку для самого капитана оно казалось самым заурядным настоящим. Хотя и в будущем можно жить по-разному: быть там своим человеком или напоминать пришельца из прошлого. Так вот, если говорить честно, то капитану следовало родиться на много лет раньше, чем он это сделал.

     Возьмем хотя бы его профессию: кадровый офицер -- конечно же, крайне нетипичная карьера для 1990 года. К тому времени люди уже поняли, что регулярная армия -- место, подходящее только для простофиль и сельских дурачков. Да, существовала воинская повин­ность, и каждый молодой человек был обязан отдавать три года жизни армии, но все знали, что это пустая условность, резервисты никому не нужны, их содержат только для того, чтобы на три года дольше не вносить в списки безработных. Но раз это понимали все, то и отношение к армии было соответствующим. Среди современ­ников капитана что-то около 29 процентов людей были настолько непохожи на него, что предпочитали эти три года провести в ком­фортабельных, изобилующих свободами тюрьмах, выстроенных спе­циально для отказников по мотивам совести. Разумеется, "совестники" глядели на капитана и ему подобных как на замшелые ока­менелости.

     Общеизвестно, что воинская служба традиционно требует от че­ловека скорее силы характера, нежели ума. Но нашего героя это не касается! Достаточно сказать, что на третьем курсе военного учи­лища его коэффициент интеллекта, измеренный по краткому тесту Стэнфорда-Бине, достигал вполне пристойной отметки 128. А это больше того, что мы вправе требовать от человека, выбравшего такого рода профессию.

     Капитан и сам чувствовал, что его умственные способности слиш­ком велики. Он был бы гораздо счастливее, если бы обладал свое­образной профессиональной слепотой, позволяющей не замечать некоторых существенных деталей, неприятных с моральной точки зрения. Во всяком случае, большинство сослуживцев капитана ни­какими проблемами не мучилось, и им было хорошо.

     Однажды излишняя сообразительность даже повредила капитан­ской карьере и не исключено, что этот случай был причиной отно­сительно невысокого его положения в армейской иерархии. Впрочем, об этом, если придется к слову, мы расскажем потом.

     Не исключено также, что медленное продвижение по службе было просто-напросто связано с отсутствием вакансий. Регулярная армия 1990 года была куда меньше нынешней, отчасти в результате меж­дународных соглашений, но, в основном, из-за того, что для ведения ядерной войны большая армия не нужна. Человечество наконец поня­ло, что 25 000 солдат, вооруженных атомными бомбами, уничтожат его так же надежно, как и 2 500 000. В результате все страны быстренько разоружились, хотя это было совсем не то разоружение, о каком мечталось прежде. Вместо уничтожения ядерных боеголовок разору­жение только их и сохранило. Таким образом, слово "разоружение" стало своего рода эвфемизмом, танки уничтожались не для сохра­нения мира, а ради экономии средств, чтобы пацифисты могли на эти деньги вести комфортабельную жизнь. Неудивительно, что в 1990 году все были пацифистами, а бомбы остались на месте и ожидали своего дня, который, как все понимали, был уже недалек.

     Итак, мы видим, что, живя в будущем, капитан не был его типичным представителем. Его политические взгляды были столь консервативны, что граничили с реакционностью. То же самое мож­но сказать и о его эстетических воззрениях. Он не читал тех книг, что считались лучшими, и видел лишь малую часть лучших кино­фильмов. Но не надо думать, что капитан был лишен чувства пре­красного! Его музыкальный вкус, например, был очень высок, в чем мы еще убедимся. Но у него напрочь не было чувства моды, а это во все времена было крупным недостатком.

     Особенно внушительной силой мода стала среди его современни­ков. Подражание захватывало всех; и не было вопроса важнее, чем: "Соответствую ли я должному уровню?" На этот вопрос капитан со стыдом должен был ответить: "Нет". Он носил не такую одежду, не такого цвета, предназначенную не для тех мест. Его волосы казались окружающим слишком короткими, хотя, по нашим стандартам, были длинноваты для военного. Он не употреблял даже самой легкой косметики! Виданное ли дело -- он не носил перстней! Когда-то, правда, безымянный палец его правой руки украшало гладкое зо­лотое кольцо, но с тех пор прошло уже немало лет. За пренебрежение модой следует платить, капитан заплатил потерей семьи. Его жена оказалась слишком современной для него. А быть может, он -- слишком старомоден для нее. Их любовь перекинулась через столе­тие, и хотя сначала она была достаточно прочна, чтобы выдерживать такое напряжение, но, в конце концов, время победило. Они разве­лись.

     Читатель может спросить, почему мы выбрали героем рассказа о будущем человека, для этого будущего совершенно нетипичного? А что делать, если положение капитана в вооруженных силах в скором времени заставит его соприкоснуться с самым современным, самым прогрессивным и передовым явлением той эпохи. Речь, как вы догадываетесь, идет о передатчике материи или, попросту говоря, Стальной Утробе.

     Вялое слово "соприкоснуться" плохо передает суть грядущих со­бытий, в которых капитану предстоит сыграть роль едва ли не героическую. Куда лучше подойдет слово "столкнуться". Столкно­вение предстояло не только со Стальной Утробой, но и со всей военной машиной, всем обществом, а вдобавок еще и с самим собой. Без преувеличения можно сказать, что капитан противопоставит себя всему реальному миру.

     И напоследок, чтобы окончательно заинтриговать читателя, со­общим, что именно этому капитану, армейскому офицеру, человеку войны, предстоит в последнюю минуту и самым удивительным об­разом спасти мир от той войны, которая разом бы покончила со всеми войнами. Но к тому времени это будет совсем другой человек, не то что раньше. Он станет истинным человеком грядущего, по­скольку создаст его по своему образу и подобию.

     Вечером того дня, когда мы видели капитана в последний раз, он сидел в канцелярии артиллерийской роты "А". Это была на редкость пустая комната, так что даже канцелярией ее было трудно назвать. Там стоял железный стол, крашенный серой краской, на столе имел­ся перекидной календарь, раскрытый на 20 апреля, телефон и папка с краткими сведениями на двадцать пять человек, состоявших под командованием капитана: Барнсток, Блейк, Грин, Далгрен, Догет...

     На стенах висело два портрета, вырезанных из журналов и встав­ленных в рамки. На первом красовался покойный президент Линд, а на соседнем -- генерал Сэмюэл Смит, прозванный Волком. Неплохое прозвище для человека, способного одним ракетным ударом загрызть чертову уйму народа. А что касается президента, то сорок дней назад он был застрелен террористом, и никто не успел подобрать подходя­щего изображения Мэйдигена, его преемника, чтобы поменять пор­трет. На обложке "Лайфа" Мэйдиген щурился на солнце, на обложке "Тайма" был забрызган кровью предыдущего президента.

     Еще в комнате имелся железный несгораемый шкаф -- пустой, железная корзина для мусора -- пустая, и металлические стулья -- пустые. Пустой комната сильно напоминала контору, оставленную капитаном в Пентагоне, где он был помощником генерала Питмана.

     ...Кавендер, Латрон, Леш, Мэгит, Нельсон, Нельсон, Норрис, Перегрин... Солдаты из роты "А" были в основном южанами. В южных штатах рекрутировали шестьдесят восемь процентов регу­лярной армии. Там, на задворках страны, сохранилось окаменелое общество, порождавшее людей-ископаемых.

     ...Пирсол, еще один Пирсол, Росс, Рэнд, Сквайерс... Ничего не скажешь, они хорошие солдаты, жаль, что, как и их капитан, они принадлежат давно минувшим временам. Простые, бесхитростные, честные парни: Сомнер, Торн, Трумайл, Уорсоу, Фэнниг, Хорнер, Янг -- и, в то же время, подлые, злобные, тупые. А чего еще можно ожидать от людей безнадежно устаревших, не имеющих в жизни никаких перспектив, у которых никогда не будет ни слишком много денег, ни достаточно радости. Они навсегда останутся пасынками жизни, причем они сами знают это.

     Разумеется, капитан, перелистывая дела и размышляя, как стро­ить отношения с двадцатью пятью подчиненными, не употреблял всех этих красивых слов. Ему хотелось всего лишь победить жуткую силу их общей ненависти. Он знал, что его будут ненавидеть, такова судьба любого офицера, принимающего команду над уже сложив­шимся, спаянным подразделением. Но он не ожидал, что дело дойдет чуть ли не до бунта, как сегодня утром после стрельб.

     Зачем проводились эти стрельбы, оставалось загадкой. Никто не верил, что в предстоящей войне найдется место для винтовок. За­гадкой сходного свойства, как догадывался капитан, было и сорев­нование в упорстве между ним и его солдатами -- непременный ритуал, который следует исполнить, прежде чем будет достигнуто состояние равновесия. Таков освященный традицией период взаим­ного испытания. Капитан хотел, по возможности, сократить этот период; личный состав роты -- наоборот, растянуть его к собственной выгоде.

     Зазвонил телефон, капитан поднял трубку. Звонил ординарец полковника Ива и выражал надежду, что у капитана найдется сво­бодное время для встречи с полковником.

     -- Конечно же, в любое удобное для полковника время.

     -- Скажем, через полчаса?

     -- Хорошо, через полчаса.

     -- Отлично. И, кстати, не сможет ли капитан отдать личному составу роты "А" приказ быть завтра утром готовым к прыжку?

     Рот капитана пересох, пульс резко застрочил. Не сознавая, что делает, капитан дал ответ и положил трубку.

     Готовиться к прыжку...

     На мгновение его сознание раздвоилось -- он стал двумя разными людьми. Один, человек в летах, сидел в канцелярии за пустым письменным столом, второй, совсем мальчишка, стоял пригнувшись перед раскрытым люком самолета, глядя наружу в огромность не­ба -- и вниз, на незнакомую землю, невероятные рисовые поля. В руке он сжимал винтовку -- в той войне они еще пользовались винтовками. А земля была сверхъестественно зеленой. Потом он прыгнул, и земля ринулась ему навстречу. С этой минуты чужая земля превратилась в его врага, а он... неужели он стал врагом этой земли?

     Капитан понимал, что таких вопросов лучше не задавать, и во­обще -- лучше не вспоминать того, что может навести на подобные вопросы. Самым разумным было придерживаться политики выбо­рочной амнезии. Такая политика хорошо послужила ему последние двенадцать лет.

     Он надел фуражку и вышел из канцелярии во двор, поросший тусклой травой. Уорсоу сидел на ступенях кирпичной казармы и курил. Капитан по привычке окликнул его:

     -- Сержант!

     Уорсоу вскочил и четко встал по стойке "смирно".

     -- Я, сэр!

     Сознаться, что оговорка случилась по ошибке, было недопустимо для кадрового офицера, и капитан, поспешно превратив оговорку в сознательную жестокость, проговорил:

     -- То есть, рядовой Уорсоу. Сообщите личному составу, что объ­явлена готовность к прыжку. Срок -- восемь ноль-ноль утра.

     Как быстро дымка ненависти застилает эти светлые глаза! Но внешне Уорсоу остался спокоен, и голос его не изменился:

     -- Есть, сэр.

     -- И почистите свои сапоги, рядовой. Они позор для всей батареи.

     -- Есть, сэр.

     -- Вы в армии, рядовой, не забывайте об этом.

     -- Есть, сэр.

     На лице капитана появилась кривая усмешка. "Разумеется, он не забудет об этом,-- думал капитан, отходя.-- У него просто нет выбора. Никто из нас не способен забыть..."

     -- Скажите, капитан, это будет ваш первый прыжок?

     -- Да, сэр.

     Полковник Ив потрогал указательным пальцем мягкие складки под подбородком.

     -- В таком случае, я хотел бы предупредить вас, чтобы вы не ожидали чего-то необыкновенного. Там все будет как здесь, в лагере Джексон. Вы будете дышать тем же воздухом, под таким же куполом, пить ту же самую воду, жить в таких же казармах с теми же солдатами.

     -- Да, мне говорили, но поверить все равно трудно.

     -- Конечно, различия есть. Например, нельзя съездить на выход­ные в Вашингтон. И офицеров поменьше. Легко можно заскучать.

     -- Как я понимаю, вы не можете сказать, кому я буду подчи­няться?

     Полковник Ив сокрушенно покачал головой.

     -- Я и сам не знаю. Вокруг Утробы непроницаемая завеса сек­ретности. Легче пробраться в царствие небесное или в Форт-Нокс. Последние указания вы получите завтра перед отправлением, но не от меня. Я распоряжаюсь только здесь.

     "Зачем тогда ты меня позвал?" -- подумал капитан. - Словно услышав непроизнесенный вопрос, полковник сказал:

     -- Мне сообщили, что сегодня утром у вас случился какой-то конфликт с солдатами.

     -- Да, с сержантом Уорсоу.

     -- Вы хотите сказать, что он уже восстановлен в звании?

     -- Нет. Боюсь, я не очень четко выразился.

     -- Жаль, что так получилось. Уорсоу хороший солдат, техник высокого класса. Солдаты его уважают, даже... мм... цветные парни. Вы ведь не южанин, капитан?

     -- Нет, сэр.

     -- Я так и думал. Мы, южане, порой непонятны чужакам. Возь­мите хоть Уорсоу -- отличный солдат, но уж коли что засядет ему в голову, он становится невыносимо упрям,-- полковник Ив при­щелкнул языком и изобразил на лице ужас.-- Но он отличный солдат, мы не можем об этом забывать.

     Полковник помолчал, как бы давая капитану время согласиться с последним утверждением, затем продолжал:

     -- Конечно, такое случается. Когда принимаешь новое подразде­ление, это даже неизбежно. Помню, как это было у меня -- я же говорил, что сам когда-то командовал ротой "А". У меня тоже были неприятности с одним из солдат. Но я сумел сгладить дело, и вскоре рота работала как часы. Мне, конечно, было легче. Я не зашел так далеко, чтобы лишать его звания. Это очень суровое наказание, капитан. Я думаю, вы уже сами жалеете об этом.

     -- Нет, сэр. Я был уверен тогда и уверен теперь, что он заслужил это. Несомненно заслужил.

     -- Ну разумеется. Но не надо забывать золотое правило: живи и давай жить другим. Армия -- это одна команда, мы должны вместе тянуть лямку. Вы, капитан, не сможете выполнить свою работу без Уорсоу, я не справлюсь со своей без вас. Нельзя, чтобы предубеждения,-- полковник Ив сделал паузу и улыбнулся,-- или настроения влияли на наши поступки. Взаимное сотрудничество -- вот принцип армии. Вы сотрудничаете с Уорсоу, я сотрудничаю с вами.

     -- Это все, сэр? -- спросил капитан.

     -- Ну вот, сразу виден типичный северянин. Вечно спешит ку­да-то. Не стану задерживать вас, капитан. Но, может быть, вы разрешите дать вам совет, хотя это, конечно, не мое дело?

     -- Разумеется, полковник.

     -- Я бы вернул Уорсоу звание к концу недели. Думаю, что он уже достаточно наказан за свой проступок. Насколько я помню, по пути со стрельб всегда случалось браконьерство. Официально это не дозволяется, но нельзя же все делать официально. Вы понимаете, что я имею в виду?

     -- Я подумаю над вашим советом, сэр.

     -- Подумайте, обязательно подумайте. Спокойной ночи, капи­тан, и счастливого пути.

     Выйдя от полковника, капитан некоторое время бесцельно бродил по лагерю. Возможно, он думал о предложении полковника, но скорее всего, о самом полковнике. Задумавшись, он забрел на не­освещенный лагерный плац.

     Капитан осмотрелся по сторонам, окинул взглядом небо, забывая, что это не настоящий небосвод. Лагерь Джексон (Виржиния) ютил­ся под западным краем Вашингтонского купола. Купол был усеян миллионами миниатюрных фотоэлементов, которые следили за по­ложением звезд и повторяли их меняющуюся картину на внутренней стороне гигантского шатра. Немудрено, прожив полжизни под кол­паком, забыть, что над тобой вместо неба огромная декорация.

     На востоке, невысоко над горизонтом, в созвездии Тельца, све­тился Марс. Красная планета, предвестник войны. Было невозможно представить, что меньше чем через двенадцать часов он, капитан Натан Хэнзард, артиллерийская рота "А", лагерь Джексон -- Мар­сианский командный центр, будет прочно стоять обеими ногами на этой красноватой светящейся крупинке.
Глава 2 СТАЛЬНАЯ УТРОБА

     Для любителей точных цифр сообщим, что ее наружные размеры составляли 14,4х14,14х10 футов, так что снаружи, из зала, в ко­тором она стояла, каждая ее грань казалась прямоугольником зо­лотого цвета. Ее стены были сделаны из хром-ванадиевой стали в два фута толщиной. Всюду, где только возможно, стены были ис­пещрены рядами и полосами подмигивающих разноцветных огонь­ков. Игра огней, сама по себе впечатляющая для человека со сто­роны, сопровождалась нервным гудением и неожиданными щелч­ками, создающими впечатление чего-то очень электрического и научного. В само святилище вел единственный вход-люк, располо­женный в центре одного из золотых прямоугольников. Люк имел четыре фута в диаметре и отдаленно напоминал дверцу банковского сейфа. Но даже при открытой дверце сторонний наблюдатель не мог бросить нескромный взгляд на внушающую благоговение цен­тральную камеру, потому что в таких случаях ее скрывал пере­движной стальной тамбур. Никто, кроме жрецов этой мистерии -- людей, совершающих прыжок,-- никогда не видел Стальную Ут­робу изнутри.

     Самое забавное, что все это было липой и декорацией, состря­панной на потребу журналистам. Прыжок на Марс можно было осуществить при помощи оборудования, которое уместилось бы в четырех консервных банках, и энергии, которую можно получить от розетки в стене. Бесконечные ряды огоньков подмигивали иск­лючительно для удовлетворения фотографов из "Лайфа", а гудение разносилось по залу, чтобы убедить заезжего конгрессмена, что нация не зря потратила деньги. Все это хозяйство конструировал не инженер, а Эмили Голден, та самая, которая десятью годами раньше создавала декорации для кубриковского суперфильма "О дивный новый мир".

     Зрелище было, возможно, и излишним, но оттого не менее увле­кательным. Капитан Хэнзард имел достаточно времени, чтобы как следует насладиться им. С той минуты, как рота "А" приблизилась к наружным воротам секретного комплекса, сердцем которого был передатчик, началась непрерывная проверка пропусков и допусков, начались обыски, проверки личности, телефонные подтвержде­ния -- все представимые способы разжечь и удовлетворить чинов­ничье любопытство.

     Потребовался целый час на то, чтобы они добрались до центра лабиринта -- зала, вмещающего святая святых, и еще час прошел, прежде чем каждый солдат получил разрешение на прыжок. Поме­щение, где они ждали, было размером с актовый зал провинциальной школы. Его стены были из светлого непокрашенного бетона, что еще больше привлекало глаза к великолепной новогодней елке в центре помещения.

     Несмотря на свои размеры, зал казался переполненным: всюду торчали охранники. Охранники -- не меньше дюжины -- стояли перед входом в Утробу. Охранники стояли у запертого выхода. Охранники, напоминающие новогодние подарки в упаковке цвета хаки, окружали со всех сторон саму елку, а другие охранники сторожили эти подарки. Вокруг роты "А" расположился целый кор­дон караульных, часовые виднелись также за стеклянными перего­родками, рассекавшими нижнюю часть стен. Именно там, в боксах, напоминающих витрину универсального магазина, специалисты крутили бесчисленные ручки, заставлявшие новогоднюю елку свер­кать и искриться. Там же находился неприметный тумблер, поворот которого мгновенно отправлял содержимое передатчика с Земли на Марс.

     Сверкание достигло апогея, уже начался отсчет времени до от­крытия люка передатчика (в подобных спектаклях отсчет времени -- самый важный элемент), когда в зал вошел двухзвездный генерал, со всех сторон окруженный охраной. Генерал подошел к Хэнзарду. Хэнзард сразу узнал его, поскольку не раз встречал в журналах фотографии этого генерала. Перед ним был генерал Фосс, возглав­лявший все марсианские операции.

     Когда было покончено с формальностями представления, генерал Фосс кратко объяснил задание:

     -- Сразу по прибытии вы должны вручить этот "дипломат", в котором находится особо важное письмо, вашему командиру гене­ралу Питману.

     -- Так мой командир -- генерал Питман? -- невольно воскликнул Хэнзард.

     В дальнейшие объяснения генерал Фосс вдаваться не стал, необ­ходимости в них не было, а он, похоже, не был склонен к бесцельным разговорам.

     Хэнзард был смущен вырвавшейся у него неуставной фразой, но все равно рад, что его наконец просветили. То, что генерал Питман возглавил Марсианский командный пункт, объясняло непостижи­мый прежде перевод капитана из Пентагона в лагерь Джексон. Переводили не Хэнзарда, а Питмана, помощник генерала был просто подхвачен волной.

     "Они могли бы мне сказать",-- подумал Хэнзард, но тут же одернул себя. Нет ничего удивительного, что ему не сказали. Это было бы не по-армейски.

     Восемь солдат первого взвода, скрытые во внутренностях пере­движного тамбура, словно в троянском коне, созданном абстракци­онистом, уже приближались ко входу в передатчик. Магниты за­фиксировали тамбур в нужном положении, затем последовала пауза, во время которой открылся люк и, невидимо для постороннего глаза, восемь солдат проникли в Утробу. Бесчисленные огоньки, украшав­шие поверхность передатчика, потухли, остался лишь зеленый сиг­нал над люком, показывающий, что восемь солдат еще находятся внутри. Все в зале затихло. Даже охранники, являвшиеся актерами этого театрального представления, благоговейно замерли, не осме­ливаясь нарушить таинство.

     Зеленый свет сменился красным. Первая партия солдат была уже на Марсе.

     Новогодняя елка вспыхнула снова, и процесс повторился еще два раза. Во внутренней камере могло, не испытывая неудобств, нахо­диться девять, десять, даже двенадцать человек. Однако существо­вала инструкция, согласно которой максимальным количеством че­ловек, допускаемым в передатчик единовременно, было 8 (восемь). Для чего могла быть издана такая инструкция, не понимал никто, но она была. Она тоже являлась частью ритуала, окружавшего тайну, и должна была строго выполняться. Это было по-армейски.

     После того, как переход был повторен еще дважды, от группы осталось всего два человека: сам Хэнзард и рядовой солдат, негр, в фамилии которого Хэнзард не был уверен -- то ли Янг, то ли кто-то из Пирсонов. Уоррент-офицер уведомил Хэнзарда, что он может либо совершить прыжок вместе с солдатом, либо отправиться позднее в одиночку.

     -- Я отправлюсь сейчас,-- было как-то уютнее отправляться в компании.

     Он зажал "дипломат" под мышкой и по лесенке вскарабкался в тамбур. Рядовой поднялся следом. Пока троянский конь торжест­венно и плавно подкатывался к люку передатчика, они сидели на узкой скамейке и ждали.

     -- Много прыжков, рядовой?

     -- Нет, сэр, это первый. Из роты я единственный не бывал здесь раньше.

     -- Не единственный, рядовой. У меня это тоже первый прыжок. Тамбур пристыковался к стальной стенке передатчика, и люк, тихо щелкнув, открылся внутрь. Хэнзард и рядовой, пригнувшись, вошли. Люк закрылся за ними.

     Здесь не было никаких сценических эффектов: ни гудения, ни мигающих огоньков. Единственным звуком оставался собственный пульс, отдававшийся в ушах. Хэнзард чувствовал, как судорожно сжимается желудок. Словно на тренажере Хэнзард уставился на слова, написанные по трафарету на белой краске стены:

     ЛАГЕРЬ ДЖЕКСОН / ЗЕМЛЯ ПЕРЕДАТЧИК МАТЕРИИ

     Затем мгновенно, вернее -- за исчезающе малое время, надпись изменилась. Теперь она гласила:

     ЛАГЕРЬ ДЖЕКСОН / МАРС ПЕРЕДАТЧИК МАТЕРИИ

     Вот и все, и ничего такого особенного.

     Мгновенная передача материи, самое важное усовершенствование в истории транспорта со времени изобретения колеса, была приду­мана всего одним человеком, доктором Бернаром Ксавье Пановским. Родившись в Польше в 1929 году, Пановский провел свои юные годы в немецком концлагере, где его детский гений проявил себя в раз­работке целой серии изобретательных и успешных планов бегства. После освобождения из лагеря он, как гласит предание, занялся изучением математики. При этом он с немалым огорчением обна­ружил, что из-за своей необразованности вновь открыл уже извест­ный раздел математики, называемый апа1уш 5Ии8, или топологией.

     В конце шестидесятых, будучи уже человеком средних лет, Па­новский осуществил на практике один из придуманных ранее спо­собов бегства. Он с тремя товарищами были последними, кому уда­лось перебраться через Берлинскую стену.

    

... ... ...
Продолжение "Эхо плоти моей" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Эхо плоти моей
показать все


Анекдот 
Современные Робин Гуды берут в банках кредиты и оформляют их на бомжей.
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100