Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

А.Т. Твардовский - Твардовский - Как был написан "Василий Теркин" (ответ читателям)

Проза и поэзия >> Русская и зарубежная поэзия >> Русская поэзия >> А.Т. Твардовский
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Александр Твардовский. Как был написан "Василий Теркин" (ответ читателям)

---------------------------------------------------------------

OCR Кудрявцев Г.Г.

---------------------------------------------------------------



     Первые главы "Василия Теркина" были опубликованы в 1942 году, хотя имя героя книги было известно по военной печати значительно ранее. Но именно с 1942 года я, как автор "Книги про бойца", получаю читательские письма, в которых вместе с общей оценкой этого произведения высказываются замечания, пожелания, выдвигаются вопросы. Их нельзя оставить без ответа. В моей частной переписке с читателями я, конечно, старался всякий раз хоть коротко отозваться на все эти вопросы, замечания и пожелания. Но мне уже давно казалось, что этим ограничиться в данном случае я не могу и должен в печати дать некоторые разъяснения по поводу "Теркина".

     Вопросы, с которыми читатели этой книги обращаются ко мне вот уже много лет подряд, при всем многообразии оттенков и частностей, сходятся к трем основным:

     1. Вымышленное или действительно существовавшее в жизни лицо Василий Теркин?

     2. Как была написана эта книга?

     3. Почему нет продолжения книги о Теркине в послевоенное время?

     Начну по порядку - с первого вопроса, который вообще чаще всего возникает у читателей в отношении героя той или иной книги.

     "Существует ли в действительности Теркин?", "Тип он или один, известный вам, живой человек?", "Есть ли он на самом деле?" - вот взятые выборочно из писем фронтовиков формулировки этого вопроса. Он возникал у читателя еще в то время, когда "Книгу про бойца" я только начал печатать в газетах и журналах. В одних письмах этот вопрос ставился с очевидным предположением утвердительного ответа, а из других - явствовало, что сомнений в существовании "живого" Теркина у читателя нет, а речь лишь идет о том, "не в нашей ли, такой-то, дивизии он служит?". И случаи адресования писем не ко мне, автору, а самому Василию Теркину - также свидетельство распространенности представления о том, что Теркин - "живое лицо".

     Словом, было и есть до сих пор такое читательское представление, что Теркин - это, так сказать, личный человек, солдат, живущий под этим или иным именем, числящийся за номером своей воинской части и полевой почты. Более того, прозаические и стихотворные послания читателей говорят о желании, чтоб это было именно так, то есть чтобы Теркин был лицом невымышленным.

     Однако я не мог и не могу к удовлетворению этого простодушного, но высоко ценимого мною читательского чувства заявить (как это могли и могут сделать некоторые другие писатели), что мой герои - не вымышленное лицо, а живет или жил там-то и встречался мне тогда-то и при таких-то обстоятельствах.

     Нет. Василий Теркин, каким он является в книге, - лицо вымышленное от начала до конца, плод воображения, создание фантазии. И хотя черты, выраженные в нем, были наблюдаемы мною у многих живых людей, - нельзя ни одного из этих людей назвать прототипом Теркина.

     Но дело в том, что задуман и вымышлен он не одним только мною, а многими людьми, в том числе литераторами, а больше всего не литераторами и в значительной степени самими моими корреспондентами. Они активнейшим образом участвовали в создании "Теркина", начиная с первой его главы и до завершения книги, и поныне продолжают развивать в различных видах и направлениях этот образ.

     Я поясняю это в порядке рассмотрения второго вопроса, который ставится в еще более значительной части писем, - вопроса: как был написан "Василий Теркин"? Откуда взялась такая книга?

     "Что вам послужило материалом к ней и что - отправной точкой?"

     "Уж не был ли автор сам одним из Теркиных?"

     Об этом спрашивают не только рядовые читатели, но и люди, специально занимающиеся предметом литературы: студенты-дипломники, взявшие темой своих работ "Василия Теркина", преподаватели литературы, литературоведы и критики, библиотекари, лекторы и т. п.

     Попробую рассказать о том, как "образовался" "Теркин".

     "Василий Теркин", повторяю, известен читателю, в первую очередь армейскому, с 1942 года. Но "Вася Теркин" был известен еще с 1939-1940 года - с периода финской кампании. В то время в газете Ленинградского Военного Округа "На страже Родины" работала группа писателей и поэтов: Н. Тихонов, В. Саянов, А. Щербаков, С. Вашенцев, Ц. Солодарь и пишущий эти строки.

     Как-то, обсуждая совместно с работниками редакции задачи и характер нашей работы в военной газете, мы решили, что нужно завести что-нибудь вроде "уголка юмора" или еженедельного коллективного фельетона, где были бы стихи и картинки. Затея эта не была новшеством в армейской печати. По образцу агитационной работы Д. Бедного и В. Маяковского в пореволюционные годы в газетах была традиция печатания сатирических картинок со стихотворными подписями, частушек, фельетонов с продолжениями с обычным заголовком - "На досуге", "Под красноармейскую гармонь" и т. п. Там были иногда и условные, переходящие из одного фельетона в другой персонажи, вроде какого-нибудь повара-весельчака, и характерные псевдонимы, вроде Дяди Сысоя, Деда Егора, Пулеметчика Вани, Снайпера и других. В моей юности, в Смоленске, я имел отношение к подобной литературной работе в окружной "Красноармейской правде" и других газетах.

     И вот мы, литераторы, работавшие в редакции "На страже Родины", решили избрать персонаж, который выступал бы в сериях занятных картинок, снабженных стихотворными подписями. Это должен был быть некий веселый, удачливый боец, фигура условная, лубочная. Стали придумывать имя. Шли от той же традиции "уголков юмора" красноармейских газет, где тогда были в ходу свои Пулькины, Мушкины и даже Протиркины (от технического слова "протирка" - предмет, употребляющийся при смазке оружия). Имя должно было быть значимым, с озорным, сатирическим оттенком. Кто-то предложил назвать нашего героя Васей Теркиным, именно Васей, а не Василием. Были предложения назвать Ваней, Федей, еще как-то, но остановились на Васе, Так родилось это имя.

     Здесь я должен остановиться, к слову, на одном частном читательском вопросе, как раз относительно имени Василий Теркин.

     Майор М. М-в, москвич, пишет в своем письме:

     "Недавно прочитал я роман П. Д. Боборыкина "Василий Теркин". И, откровенно говоря, почувствовал большое смущение: что есть общего между его и вашим Василиями Теркиными? Чем похож ваш Вася Теркин - умный, веселый, бывалый советский солдат, действующий во время Великой Отечественной войны и с великим патриотизмом отстаивающий свою Советскую Родину, - на купца-пройдоху, выжигу и ханжу Василия Ивановича Теркина из романа Боборыкина? Так почему же вы выбрали для своего (да и нашего) героя такое имя, за которым уже скрывается определенный тип и который уже описан в нашей русской литературе? Неужели вами руководило соображение родственности этого, уже описанного, типа и созданного вами? Но ведь это оскорбление для бывалого солдата Васи Теркина! Или это случайность?"

     Сознаюсь, что о существовании боборыкинского романа я услыхал, когда уже значительная часть "Теркина" была напечатана, от одного из своих старших литературных друзей. Я достал роман, прочел его без особого интереса и продолжал свою работу. Этому совпадению имени Теркина с именем боборыкинского героя я не придал и не придаю никакого значения. Ничего общего между ними абсолютно нет. Возможно, что кому-нибудь из нас, искавших имя персонажа для фельетонов в газете "На страже Родины", подвернулось это сочетание имени с фамилией случайно, как запавшие в память из книги Боборыкина. И то сомневаюсь: нам нужен тогда был именно Вася, а не Василий; Васей же боборыкинского героя никак и не назовешь - это совсем иное. Что же касается того, почему я впоследствии стал именовать Теркина больше Василием, чем Васей, это опять дело особое. Словом, ни тени "заимствования" здесь не было и нет. Просто есть такая русская фамилия Теркин, хотя мне раньше казалось, что эту фамилию мы "сконструировали", отталкиваясь от глаголов "тереть", "перетирать" и т. п. И вот одно из первых писем моих корреспондентов по "Книге про бойца", когда она печаталась в газете Западного фронта:

     "В редакцию "Красноармейской правды", поэту тов. А. Твардовскому.

     Тов. Твардовский, спрашиваем вас: нельзя ли в вашей поэме заменить имя Василий на Виктор, так как Василий - мой отец, ему 62 года, а я сын его - Виктор Васильевич Теркин, командир взвода. Нахожусь на Западном фронте, служу в артиллерии. А потому, если можно, то замените, и результат прошу сообщить мне по адресу: п/п 312, 668 арт. полк, 2-й дивизион, Теркину Виктору Васильевичу".

     Наверное, это не единственный из однофамильцев героя "Книги про бойца" {В 1964 году в ряде газет ("Неделя", "Вечерняя Москва", "Советская торговля") печаталась обширная корреспонденция о Теркине Василии Семеновиче, работнике прилавка, бывшем фронтовике, в которой подчеркивались именно "теркинские" черты облика, характера и жизненной судьбы этого человека. (Прим. автора.)}.

     Но возвращаюсь к "Теркину" периода боев в Финляндии.

     Написать вступление к предлагаемой серии фельетонов было поручено мне - я должен был дать хотя бы самый общий "портрет" Теркина и определить, так сказать, тон, манеру нашего дальнейшего разговора с читателем. Перед этим я напечатал в газете "На страже Родины" небольшое стихотворение "На привале", написанное под непосредственным впечатлением от посещения одной дивизии.

     В этом стихотворении были, между прочим, такие строчки:


     Дельный, что и говорить,

     Был старик тот самый,

     Что придумал суп варить...

     На колесах прямо.


     Для меня, до того времени не служившего в армии (если не считать короткого времени освободительного похода в Западную Белоруссию) и не писавшего ничего "военного", это стихотворение было первым шагом в освоении новой тематики, нового материала. Я был тут очень еще неуверен, держался своих привычных ритмов, тональности (в духе, скажем, "Деда Данилы"). И в своем вступлении к коллективному "Теркину" я обратился к этой ранее найденной интонации, которая в применении к новому материалу, новой задаче казалась мне наиболее подходящей.

     Приведу некоторые строфы этого "начала" "Теркина":


     Вася Теркин? Кто такой?

     Скажем откровенно:

     Человек он сам собой

     Необыкновенный.


     При фамилии такой,

     Вовсе неказистой,

     Слава громкая - герой -

     С ним сроднилась быстро.


     И еще добавим тут,

     Если бы спросили:

     Почему его зовут Вася - не Василий!

     Потому, что дорог всем,

     Потому, что люди

     Ладят с Васей как ни с кем,

     Потому, что любят.


     Богатырь, сажень в плечах,

     Ладно сшитый малый,

     По натуре весельчак,

     Человек бывалый.


     Хоть в бою, хоть где невесть,-

     Но уж это точно:

     Перво-наперво поесть Вася должен прочно,

     Но зато не бережет

     Богатырской силы

     И врагов на штык берет,

     Как снопы на вилы.


     И при этом, как ни строг

     С виду Вася Теркин,-

     Жить без шутки б он не мог

     Да без поговорки... {"Вася Теркин на фронте".- Фронтовая библиотечка газеты "На страже Родины", изд. "Искусство", Л. 1940.}


     Замечу, что когда я вплотную занялся своим ныне существующим "Теркиным", черты этого портрета резко изменились, начиная с основного штриха:


     Теркин - кто же он такой?

     Скажем откровенно:

     Просто парень сам собой

     Он обыкновенный,..


     И можно было бы сказать, что уже одним этим определяется наименование героя в первом случае Васей, а во втором - Василием Теркиным.

     Все последующие иллюстрированные фельетоны, выполненные коллективом авторов, носили единообразные заголовки: "Как Вася Теркин..." Приведу полностью, к примеру, фельетон "Как Вася Теркин "языка" добыл":


     Снег глубок, а сосны редки.

     Вася Теркин на разведке.

     Белоснежен, без заплат

     Маскировочный халат.


     Теркин видит, Теркин слышит -

     Белофинн летит на лыжах:

     Знать, беды не чуя, он

     Лезет прямо на рожон.


     Теркин, взвесив обстановку,

     Применяет маскировку:

     Он уткнулся в снег ничком -

     Стал похож на снежный ком.


     Вид заманчивый "трамплина"

     Привлекает белофинна.

     Мчит он с маху на "сугроб"...


     Дальше хода нету, стоп!!

     Так в разведке очень ловко,

     Применивши маскировку,


     Добыл Теркин языка

     И доставил в штаб полка.


     Может показаться, что я выбрал особо слабый образец, но и рассказы о том, "как Вася Теркин поджигателей в плен взял", которых он "бочками накрыл всех поодиночке и, довольный, закурил на дубовой бочке"; о том, как он "на лыжах донесение доставил", "пролетая леса выше, над бурливою рекой", "через горы, водопады мчась без удержу вперед"; о том, как из кабины вражеского самолета он "кошкой" вытянул "за штанину" шюцкоровца, и другие - все это производит теперь впечатление наивности изложения, крайней неправдоподобности "подвигов" Васи и не такого уж избытка юмора.

     Я думаю, что тот успех "Васи Теркина", который у него был на финской войне, можно объяснить потребностью солдатской души позабавиться чем-то таким, что хотя и не соответствует суровой действительности военных будней, но в то же время как-то облекает именно их, а не отвлеченно-сказочный материал в почти что сказочные формы. Еще мне кажется, что немалую долю успеха нужно отнести на счет рисунков В. Брискина и В. Фомичева, исполненных как бы в мультипликационном стиле и нередко забавных по-настоящему.

     К слову, неоднократно отмечалось, что иллюстрации О. Верейского к "Книге про бойца" очень слитны с ее стилем и духом. Это правда. Я лишь хочу сказать, что в отличие от "Васи Теркина" ни одна строка "Василия Теркина", иллюстрированного моим фронтовым товарищем художником О. Верейским, не была написана как текст к готовому рисунку, и мне даже трудно представить, как это могло бы быть. А с "Васей Теркиным" именно так и было, то есть задумывалась тема очередного фельетона, художники "разносили" ее на шесть клеток, выполняли в рисунках, а уже потом являлись стихи-подписи.

     Отдав дань "Васе Теркину" одним-двумя фельетонами, большинство его "зачинателей" занялись, каждый по своим склонностям и возможностям, другой работой в газете: кто писал военно-исторические статьи, кто фронтовые очерки и зарисовки, кто стихи, кто что. Основным автором "Теркина" стал А. Щербаков, красноармейский поэт, давний работник редакции.

     А успех у читателя-красноармейца "Теркин" имел больший, чем все наши статьи, стихи и очерки, хотя тогда к этому успеху мы все относились несколько свысока, снисходительно. Мы по справедливости не считали это литературой. И по окончании войны в Финляндии, когда один из моих товарищей по работе в военной печати услышал от меня - в ответ на вопрос о том, над чем я теперь работаю, - что я пишу "Теркина", он лукаво погрозил мне пальцем; так, мол, я и поверил тебе, что ты станешь теперь этим заниматься.

     Но я именно теперь думал, работал, бился над "Теркиным". "Теркин" - почувствовал я, по-новому обратившись к этой работе, - должен сойти со столбцов "уголков юмора", "прямых наводок" и т. п., где он до сих пор выступал под этим или иным именем, и занять не какую-то малую часть моих сил, как задача узкоспециального "юмористического" толка, а всего меня без остатка. Трудно сказать, в какой день и час я пришел к решению всеми силами броситься в это дело, но летом и осенью 1940 года я уже жил этим замыслом, который отслонил все мои прежние намерения и планы. Одно ясно, что это определялось остротой впечатлений пережитой войны, после которой уже невозможно было просто вернуться к своей обычной литературной работе.

     "Теркин", по тогдашнему моему замыслу, должен был совместить доступность, непритязательность формы - прямую предназначенность фельетонного "Теркина" - с серьезностью и, может быть, даже лиризмом содержания. Думая о "Теркине" как о некоем цельном произведении, поэме, я старался теперь разгадать, ухватить тот "нужный момент изложения" (как выразился в письме ко мне недавно один из читателей), без которого нельзя было сдвинуться с места.

     Недостаточность "старого" "Теркина", как это я сейчас понимаю, была в том, что он вышел из традиции давних времен, когда поэтическое слово, обращенное к массам, было нарочито упрощенным применительно к иному культурному и политическому уровню читателя и когда еще это слово не было одновременно самозаветнейшим словом для его творцов, полагавших свой истинный успех, видевших свое настоящее искусство в другом, отложенном на время "настоящем" творчестве.

     Теперь было другое дело. Читатель был иной - это были дети тех бойцов революции, для которых Д. Бедный и В. Маяковский когда-то писали свои песни, частушки и сатирические двустишия,- люди поголовно грамотные, политически развитые, приобщенные ко многим благам культуры, выросшие при Советской власти.

     Я прежде всего занялся, так сказать, освоением материала пережитой войны, которая была для меня не только первой войной, но и первой по-настоящему близкой встречей с людьми армии. В дни боев я глубоко уяснил себе, что называется прочувствовал, что наша армия - это не есть особый, отдельный от остальных людей нашего общества мир, а просто это те же советские люди, поставленные в условия армейской и фронтовой жизни.

     Я перебелил мои карандашные записи из блокнотов в чистовую тетрадь, кое-что заново записал по памяти. Мне в этом новом для меня материале было дорого все до мелочей - какая-нибудь картинка, словесный оборот, отдельное словцо, деталь фронтового быта. А главное - мне были дороги люди, с которыми я успел повстречаться, познакомиться, поговорить на Карельском перешейке. Шофер Володя Артюх, кузнец-артиллерист Григорий Пулькин, танковый командир Василий Архипов, летчик Михаил Трусов, боец береговой пехоты Александр Посконкин, военврач Марк Рабинович - все эти и многие другие люди, с которыми я подолгу беседовал, ночевал где-нибудь в блиндаже или уцелевшем во фронтовой полосе переполненном доме, не были для меня мимолетным журналистским знакомством, хотя большинство из них я видел только раз и недолго. О каждом из них я уже что-то написал - очерк, стихи, - и это само собой, в процессе той работы, заставляло меня разбираться в своих свежих впечатлениях, то есть так или иначе "усваивать" все связанное с этими людьми.

     И, вынашивая свой замысел "Теркина", я продолжал думать о них, уяснять себе их сущность как людей первого пооктябрьского поколения.

     "Не эта война, какая бы она ни была,- записывал я себе в тетрадку,- породила этих людей, а то большее, что было до войны. Революция, коллективизация, весь строй жизни. А война обнаруживала, выдавала в ярком виде на свет эти качества людей. Правда, и она что-то делала".

     И еще:

     "Я чувствую, что армия для меня будет такой же дорогой темой, как и тема переустройства жизни в деревне, ее люди мне так же дороги, как и люди колхозной деревни, да потом ведь это же в большинстве те же люди.

     Задача - проникнуть в их духовный внутренний мир, почувствовать их как свое поколение (писатель - ровесник любому поколению). Их детство, отрочество, юность прошли в условиях Советской власти, в заводских школах, в колхозной деревне, в советских вузах. Их сознание формировалось под воздействием, между прочим, и нашей литературы".

     Я был восхищен их душевной красотой, скромностью, высокой политической сознательностью, готовностью прибегать к юмору, когда речь заходит о самых тяжких испытаниях, которые им самим приходилось встречать в боевой жизни. И то, что я написал о них в стихах и прозе, - все это, я чувствовал, как бы и то, да не то. За этими ямбами и хореями, за фразеологическими оборотами газетных очерков оставались где-то втуне, существовали только для меня и своеобразная живая манера речи кузнеца Пулькина или летчика Трусова, и шутки, и повадки, и ухватки других героев в натуре.

     Я перечитывал все, что появлялось в печати, относящееся к финской войне, -очерки, рассказы, записи воспоминаний участников боев. С увлечением занимался всякой работой, которая так или иначе, пусть не в литературном собственно плане, касалась этого материала. Совместно с С. Я. Маршаком я обрабатывал появившиеся затем в "Знании" воспоминания генерал-майора Героя Советского Союза В. Кашубы. По заданию Политического Управления РККА выезжал с Василием Гроссманом в одну из дивизий, пришедших с Карельского перешейка, с целью создания ее истории. Между прочим, в рукописи истории этой дивизии нами изложен, со слов участников одной операции, эпизод, послуживший основой для написания главы будущего "Теркина".

     Осенью 1940 года я съездил в Выборг, где стояла 123-я дивизия, в которой я находился в дни прорыва "линии Маннергейма": мне нужно было посмотреть места боев, встретиться с моими знакомцами в дивизии. Все это - с мыслью о "Теркине".

     Я уже начинал "опробовать стих" для него, нащупывать какие-то начала, вступления, запевы:


     ...Там, за той рекой Сестрою,

     На войне, в снегах по грудь,

     Золотой Звездой героя

     Многих был отмечен путь.


     Там, в боях полубезвестных,

     В сосняке болот глухих,

     Смертью храбрых, смертью честных

     Пали многие из них..


     Именно этот размер - четырехстопный хорей - все более ощущался как стихотворный размер, которым нужно писать поэму. Но были и другие пробы. Часто четырехстопный хорей казался как бы слишком уж сближающим эту мою работу с примитивностью стиха "старого" "Теркина". "Размеры будут разные, - решил я, - но в основном один будет "обтекать". Были наброски к "Теркину" и ямбами, из этих "заготовок" как-то потом образовалось стихотворение: "Когда пройдешь путем колонн..."

     "Переправа" начиналась, между прочим, и так:


     Кому смерть, кому жизнь, кому слава,

     На рассвете началась переправа.

     Берег тот был, как печка, крутой,

     И, угрюмый, зубчатый,

     Лес чернел высоко над водой,

     Лес чужой, непочатый.

     А под нами лежал берег правый,-

     Снег укатанный, втоптанный в грязь,-

     Вровень с кромкою льда. Переправа

     В шесть часов началась...


     Здесь налицо многие слова, из которых сложилось начало "Переправы", но этот стих у меня не пошел.

     "Очевидно, что размер этот явился не из слов, а так "напелся", и он не годится", - записывал я, отказываясь от этого начала главы. Я и теперь считаю, вообще говоря, что размер должен рождаться не из некоего бессловесного "гула", о котором говорит, например, В. Маяковский, а из слов, из их осмысленных, присущих живой речи сочетаний. И если эти сочетания находят себе место в рамках любого из так называемых канонических размеров, то они подчиняют его себе, а не наоборот, и уже являют собою не просто ямб такой-то или хорей такой-то (счет ударных и безударных - это же чрезвычайно условная, отвлеченная мера), а нечто совершенно своеобразное, как бы новый размер.

     Первой строкой "Переправы", строкой, развившейся в ее, так сказать, "лейтмотив", проникающий всю главу, стало само это слово - "переправа", повторенное в интонации, как бы предваряющей то, что стоит за этим словом:


     Переправа, переправа,


     Я так долго обдумывал, представлял себе во всей натуральности эпизод переправы, стоившей многих жертв, огромного морального и физического напряжения людей и запомнившейся, должно быть, навсегда всем ее участникам, так "вжился" во все это, что вдруг как бы произнес про себя этот вздох-возглас:


     Переправа, переправа...


     И "поверил" в него. Почувствовал, что это слово не может быть произнесено иначе, чем я его произнес, имея про себя все то, что оно означает: бой, кровь, потери, гибельный холод ночи и великое мужество людей, идущих на смерть за Родину.

     Конечно, никакого "открытия" вообще здесь нет. Прием повторения того или иного слова в зачине широко применялся и применяется и в устной и в письменной поэзии.

     Но для меня в данном случае это было находкой: явилась строка, без которой я уже не мог обойтись. Я и думать забыл - хорей это или не хорей, потому что ни в каких хореях на свете этой строки не было, а теперь она была и сама определяла строй и лад дальнейшей речи.

     Так нашлось начало одной из глав "Теркина". В это примерно время мною было написано два-три стихотворения, которые скорее всего даже и не осознавались как "заготовки" для "Теркина", но впоследствии частично или полностью вошли в текст "Книги про бойца" и перестали существовать как отдельные стихи. Например, было такое стихотворение - "Лучше нет".

     На войне, в пыли походной... и т. д. до конца строфы, ставшей начальной строфой "Теркина".

     Было стихотворение "Танк", посвященное танковому экипажу Героев Советского Союза товарищей Д. Диденко, А. Крысюка и Е. Кривого. Отдельные его строфы и строки оказались нужны при работе над главой "Теркин ранен".

     Страшен танк, идущий в бой...

     Некоторые дневниковые записи с весны 1941 года рассказывают о поисках, сомнениях, решениях и перерешениях в работе, может быть, даже лучше, чем если я говорю об этой работе с точки зрения своего сегодняшнего отношения к ней.

     "Написано уже строк сто, но все кажется, что нет "электричества". Все обманываешься, что вот пойдет само и будет хорошо, а на поверку оно и в голове еще не сложилось. Нетвердо даже знаешь, чего тебе нужно. Концовка (Теркин, переплывший в кальсонах протоку и таким образом установивший связь со взводом) яснее перехода к ней. Надо, чтобы появление героя было радостным. Это нужно подготовить. Думал было заменить покамест это место точками, но, не справившись с труднейшим, не чувствуешь сил и для более легкого. Завтра буду вновь ломать".

     "Начинал с неуверенной решимостью писать "просто", как-нибудь. Материал, казалось, такой, что, как ни напиши, будет хорошо. Казалось, что он и требует даже известного безразличия к форме, но это только казалось так. Пока ничего об этом не было, кроме очерков... Но и они уже отняли у меня отчасти возможность писать "просто", удивлять "суровостью" темы и т. п. А потом появляются другие вещи, книга "Бои в Финляндии", - и это уже обязывает все больше. "Колорит" фронтовой жизни (внешний) оказался общедоступным. Мороз, иней, разрывы снарядов, землянки, заиндевелые плащ-палатки - все это есть и у А. и у Б. А нет того, чего и у меня покамест нет или только в намеке,- человека в индивидуальном смысле, "нашего парня",- не абстрагированного (в плоскости "эпохи" страны и т. п.), а живого, дорогого и трудного".

     "Если не высекать настоящих искорок из этого материала - лучше не браться. Нужно, чтобы было хорошо не в соответствии с некоей сознательной "простотой" и "грубостью", а просто хорошо - хоть для кого. Но это не значит, что нужно "утончать" все с самого начала (Б., между прочим, тем и плох, что не о читателе внутренне гадает, а о своем кружке друзей с его эстетическими жалкими приметами)".

     "Начало может быть полулубочным. А там этот парень пойдет все сложней и сложней. Но он не должен забываться, этот "Вася Теркин".

     "Больше должно быть предыдущей биографии героя. Она должна проступать в каждом его жесте, поступке, рассказе. Но не нужно ее давать как таковую. Достаточно ее продумать хорошо и представлять для себя".

     "Трудность еще в том, что таких "смешных", "примитивных" героев обычно берут в пару, для контраста к герою настоящему, лирическому, "высокому". Больше отступлений, больше самого себя в поэме".

     "Если самого не волнует, не радует, не удивляет порой хотя бы то, что пишешь, - никогда не взволнует, не порадует, не удивит другого: читателя, друга-знатока. Это надо еще раз хорошо почувствовать сначала. Никаких скидок самому себе на "жанр", "материал" и т. п.".

     Двадцать второе июня 1941 года прервало все эти мои поиски, сомнения, предположения. Все это было той нормальной литературной жизнью мирного времени, которую нужно было тотчас оставить и быть ото всего этого свободным при выполнении задач, стоявших теперь перед каждым из нас. И я оставил свои тетрадки, наброски, записи, намерения и планы. Мне тогда и в голову не пришло, что эта моя прерванная началом большой войны работа понадобится на войне.

     Теперь я объясняю себе этот бесповоротный разрыв с замыслом, с рабочим планом еще и так. В моей работе, в поисках и усилиях, как ни глубоко было впечатление минувшей "малой войны", все же был грех литературности. Я писал в мирное время, моей работы никто особо не ждал, никто не торопил меня, конкретная потребность в ней как бы отсутствовала во вне меня. И это позволяло мне считать именно очень существенной стороной дела форму как таковую. Я был еще в какой-то мере озабочен и обеспокоен тем, что сюжет не представлялся мне готовым; что герой мой не таков, каким должен быть по литературным представлениям главный герой поэмы; что не было еще примера, чтобы большие вещи писались таким "несолидным" размером, как четырехстопный хорей, и т. п.

    

... ... ...
Продолжение "Как был написан "Василий Теркин" (ответ читателям)" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Как был написан "Василий Теркин" (ответ читателям)
показать все


Анекдот 
Спрашивает генерал(Г) у новобранца(Н):
(Г):-А объясни мне, почему ты решил вступить в армию?
(Н):-Ну, во первых нужно защищать Родину от врагов.
(Г):-Та-ак, хорошо!
(Н):-Во-вторых, служба в армии сделает из меня настоящего мужчину.
(Г):-Правильно, а что в-третьих?
(Н):-А в-третьих, блин, моего согласия никто не спрашивал!
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100