---------------------------------------------------------------

OCR: Елена Байрашева

---------------------------------------------------------------

Оля и Коля

    Шоссе длинным серым клинком рассекало лес, казавшийся непроходимым. Но, подъезжая к тому месту, где клинок шоссе перекрещивался с другим клинком, тоже рассекавшим лес, но более отточенным, сверкающим и широким - с уральской рекой, - шоферы и их спутники удивленно вздрагивали: непроходимые лесные заросли трубили горнами, пели и даже дискутировали на тему: "Может ли мальчик дружить с девочкой?" И только уже у самого моста стрелка, нацеленная на лес, все объясняла: "Пионерский лагерь "Сосновый бор" было написано на ней выцветшими от солнца и дождя буквами.

    Дискуссии устраивал главный редактор лагерной радиостанции "Голос в лесу" Лева Звонцов. В школе Лева тоже отвечал за радиопередачи, а заодно уж и за дружинную стенгазету... Почти все ребята давно знали друг друга: раньше они жили на Севере, где родители их построили алюминиевый завод, а потом родители переехали на Урал, чтобы строить другой алюминиевый завод, и ребята переехали тоже. Они учились в одной школе, отдыхали в одном пионерском лагере "Сосновый бор" и все знали, что лучше Левы Звонцова никто не умеет заводить разные споры и дискуссии.

    У соцгородка, который строили их родители, было странное и не очень благозвучное имя: "БАЗ", что означало: "Большой алюминиевый завод". Взрослые люди были очень заняты, и у них, видно, не хватало времени придумать городу другое название. А у ребят свободного времени было побольше, особенно летом, в лагере, и Лева Звонцов по радио объявил конкурс:

    Пионер! Поработай мозгами своими

    И придумай для города новое имя!

    В лесу, на свежем воздухе, заработали мозгами сразу двести тридцать ребят. И вот по вечерам, хрипло вторгаясь в бесконечную птичью болтовню и приливами набегающий сосновый шум, Лева Звонцов стал устраивать такие радиобеседы:

    - Расскажи-ка радиослушателям, какое имя ты хочешь дать нашему городу!

    - Город, который мы сами построим...

    Репродуктор, черным гнездом примостившийся меж сосновых ветвей, вдруг мелко-мелко задребезжал - это Лева расхохотался в самый микрофон:

    - Где ты слышал такие длинные названия?

    - Не слышал. И очень хорошо: пусть будет ни на что не похоже!

    - Вот именно: ни на что не похоже! Следующий! - выкрикнул Лева так, словно он был врачом и за дверью у него томилась очередь пациентов.

    - Бр-ратск! - нажимая на букву "р", четко выговорил очередной участник конкурса.

    - Это название уже без тебя придумали.

    - Ну и что же? Тот город на Ангаре, а этот у нас.

    - Ну как ты не соображаешь?.. Может возникнуть путаница: вот, например, с письмами...

    - Тогда - Новый Бр-ратск!

    - И тот, на Ангаре, тоже не старый.

    - Тогда я подумаю...

    Левин голос расположился в эфире, как у себя дома: он оценивал, поучал, делал замечания.

    - Следующий! - выкрикнул Лева.

    - Что ты кричишь, как в лесу? - ответил ему чуть-чуть удивленный, певучий голос, в котором не было раздраженности или ехидства, а было именно добродушное удивление лихой Левиной бесцеремонностью.

    Все сразу узнали Олю Воронец.

    - Мы и есть в лесу! - тут же нашелся Лева. Но, смущенно пошуршав чем-то в микрофон, добавил: - Извини. Здесь такая очередь, всем не терпится получить премию... У тебя есть предложение?

    - Я предлагаю назвать так: город Крылатый!

    - Немного странно... звучит, - робко, почти шепотом возразил Лева.

    - Почему странно? Есть же в Казахстане город Рудный. А у нас будет город Крылатый. И это будет справедливо: алюминий-то крылатый металл - из него самолеты делают.

    - Ах, так? - встрепенулся Лева. - Это очень образно! И я бы сказал - поэтично!..

    - Просто точно, по-моему, будет. И справедливо.

    "Справедливо" - это было любимое Олино слово. Правда, частенько она прибавляла к нему коротенькое отрицание "не". "Это несправедливо!" - спокойно заявляла Оля своим глубоким, певучим голосом. И тут же вступала в борьбу за справедливость.

    Девочки были влюблены в Олю Воронец. Прошлым летом Оля носила косы, и в волосах у ее подруг тоже мелькали разноцветные ленточки. Этой весной, перед лагерем, она постриглась, и подруги ее мигом, без сожаления распрощались со своими косами. Оля чуть-чуть заикалась, и девочки, сами того не замечая, тоже начали слегка растягивать гласные буквы и изящно, еле заметно, как это делала Оля, спотыкаться, словно приседать, на некоторых словах.

    Оля редко сердилась. Главным образом тогда, когда встречалась ей на пути какая-нибудь нечестность, неправда, и девочки тоже старались быть отчаянно принципиальными.

    И еще Оля сердилась, даже приходила в неожиданную ярость, когда ее называли красивой. В прошлом году начальник лагеря водил по "Сосновому бору" какую-то делегацию и все время восклицал: "А вот это наша волейбольная площадка! А вот это наша читальня! А вот это наш радиоузел!.."

    - А вот это наша красавица! - гордо объявил он, увидев издали Олю Воронец.

    Делегация защелкала фотоаппаратами, но на пленку попал, должно быть, лишь Олин затылок: в ответ на слова начальника девочка неучтиво повернулась спиной к гостям и быстро скрылась за деревьями.

    В начале августа у лагеря испортилось настроение: стало известно, что в первый день сентября Оля не придет в школу вместе со всеми своими подружками, что, вернувшись из лагеря, она уедет очень-очень далеко. Ее отец был геологом. Он отыскал на Урале горную породу, которая была необходимым сырьем для алюминиевого завода, а теперь уезжал искать еще что-то на Север, за Полярный круг.

    И только один человек в лагере был рад предстоящему Олиному отъезду - это был Коля Незлобин, по прозвищу Колька Свистун. Он любил переговариваться с птицами, к ребятам обращался коротко и грубовато: "Эй, ты!.. Слушай-ка!" - а с птицами беседовал ласково и безошибочно узнавал их голоса.

    Но не за это прозвали его Свистуном. А за то, что как-то однажды, в прошлом году, он неожиданно для всех пообещал написать хорошие стихи к родительскому дню, а написал плохие, и родителей пришлось приветствовать в прозе. Правда, стихов этих не видел никто, кроме Оли Воронец. Она должна была читать их в начале концерта самодеятельности, но в последний момент читать отказалась, заявив, что стихи никуда не годятся.

    Это Оля первая сказала Кольке: "Эх ты, Свистун!.." А он в ответ прозвал ее Вороной: это, кажется, была единственная птица, которую он не любил.

    Никто, кроме Кольки, Олю Вороной не называл, а к нему прозвище Свистун приклеилось так прочно, словно было с рождения вписано в метрику.

    Из всех споров, которые время от времени затевал по радио и в стенгазете Лева Звонцов, он больше всего любил дискуссию на тему: "Может ли мальчик дружить с девочкой?" И хотя всем было уже давно ясно, что мальчик дружить с девочкой может, Лева затевал это обсуждение минимум два раза в году - зимой и летом. В этом году любимая Левина дискуссия сразу стала затухать: спора не получалось. Тогда Лева выпустил к микрофону Кольку Свистуна, и тот громко, уверенно заявил, что девчонки - предательницы.

    Все поняли, кого он имеет в виду, и дружно бросились Оле на помощь. "Ишь ты, молчаливый-молчаливый, а разговорился!.. Высказался!" - верещали по радио девочки. Лева Звонцов только успевал радостно включать и выключать микрофон: дискуссия разгорелась с невиданной силой.

    А Колька ничего не отвечал. Он снова мрачно помалкивал... Все считали, что вообще он любит переговариваться с птицами потому, что ему нечего рассказать о себе, нечего сказать людям. Но на самом деле ему было бы что рассказать, если б только он захотел...
О чем бы он мог рассказать...

    Отец проектировал алюминиевые заводы, но, когда поднимались их корпуса, нигде - ни на кирпиче, ни на крыше, ни на трубе - не было написано, что тут есть частица и его, отцовского, труда. К тому же Колькиных приятелей по двору вообще не пускали на территорию завода, и они не могли удостовериться в том, что отец занят большим и важным делом. А то, что без Колькиной мамы дворовая волейбольная команда не может сражаться со своими противниками, знали все.

    Колькину маму никто по имени-отчеству не величал, все, даже ребята, называли ее просто Лелей... "Вот придет наша Леля с работы, мы вам покажем!" - кричали они волейболистам соседнего двора. И Колька ходил гордый, будто это он сам умел гасить так, что все игроки по ту сторону сетки боязливо приседали на корточки; будто он сам умел принимать труднейшие мячи, а подавал так, что мяч стремительным черным ядром пролетал в нескольких миллиметрах над сеткой, чудом умудряясь не задеть ее.

    Мама выбегала во двор в узких спортивных брюках и в тенниске. Болельщики встречали ее нетерпеливым гулом радости, но она прежде всего разыскивала Кольку и усаживала его в самый первый ряд зрителей: на садовую скамейку, на забор или прямо на траву... И тут уж Колька сидел скромно, строго, не выражая своего торжества, а только изредка обменивался взглядами с мамой, которая, казалось, молча спрашивала его: "Ну, как? Ты доволен мною?"

    Это было давно, в далеком северном городе, откуда Колька уже уехал, но он помнил все очень ясно и знал, что не забудет этого никогда...

    Отец был намного старше мамы. Он не умел играть в волейбол, плавать диковинным стилем баттерфляй и бегать на лыжах так хорошо, как умела мама. И мама почему-то не заставляла его учиться всему этому. Но зато она научила его тоже ходить в спортивной майке с распахнутым воротом, долго гулять перед сном и делать по утрам гимнастику (она вытаскивала на середину комнаты сразу три коврика - для себя, для отца и, совсем маленький, для Кольки.

    А еще она научила отца судить волейбольные матчи. И когда отец со свистком во рту усаживался сбоку возле сетки, он тоже казался Кольке, а может быть, и всем остальным, совсем молодым человеком. И его в те минуты тоже хотелось называть просто по имени... Хотя никто его все же так не называл.

    Зато вслед за мамой все уважительно именовали его: "О, справедливейший из справедливых!" И папин свисток был для спортсменов законом. Возвращаясь домой после волейбольного сражения или вечерней прогулки, отец часто говорил маме: "Мне снова легко дышится... Снова легко!" И это было очень важно для отца, потому что у него была бронхиальная астма.

    Ну, а дома судьей была мама. Она никогда не давала громкого свистка, никогда не напоминала вслух о правилах жизни, но отец и Колька всегда весело и добровольно подчинялись ее решениям, потому что эти решения были справедливы. Мама тоже часто повторяла: "Это справедливо!" Или: "Это несправедливо!" И Колька сейчас злился на Олю Воронец еще и за то, что она, как ему казалось, присвоила любимое мамино слово.

    Мама работала воспитательницей в детском саду. И маленький Колька был у нее в группе. Иногда он обижался, что к остальным пятнадцати малышам мама была так же внимательна, как и к нему. А может быть, даже еще внимательнее. Когда однажды он разревелся по этой причине, мама высоко подняла его и, серьезно глядя ему в глаза, сказала: "У меня нет никого роднее тебя. И не будет. Запомни это". Колька успокоился. И запомнил.

    В детском саду он не раз слышал, как мамаши упрашивали директора: "Переведите ребят в группу к Леле. Она такая добрая, умная и хорошенькая..." То что маму называли доброй и умной, было очень приятно. А слово "хорошенькая" не нравилось Кольке. "Она не хорошенькая, а хорошая!" - про себя возражал он, не понимая, что слово это относилось не к маме, а только к ее лицу - юному, озорному и действительно очень хорошенькому.

    Однажды летом отца стали душить частые приступы астмы: климат далекого северного города стал опасным союзником папиной болезни.

    "Я увезу тебя к самым лучшим врачам: к реке, к свежему воздуху... И они вылечат тебя! - сказала мама. - Мы заберемся в глушь и будем жить там, как робинзоны!"

    Втроем они ехали поездом, потом на грузовике, потом шли немножко пешком - и забрались туда, где воздух был сухим, а природа именно такой, какую долгие годы прописывали отцу доктора, приговаривая: "Но все это, конечно, недостижимый идеал. Поэтому обратимся-ка лучше к таблеткам и каплям!"

    Доктора, к сожалению, не были знакомы с мамой и не знали, что она умела делать "достижимым" все, что нужно было отцу и Кольке.

    Раньше дома, по вечерам, мамино возвращение с работы мигом преображало все: утолялся голод, комната становилась уютной и чистой... И если мама задерживалась, Колька и отец чувствовали себя какими-то удивительно неустроенными, словно сидели на вокзале в ожидании поезда, который опаздывал и неизвестно когда должен был прийти.

    То было дома, в городской квартире... А тут, на берегу реки, мама вдруг проявила такие способности, каких даже Колька с отцом от нее не ожидали. Отец по утрам планировал предстоящий день отдыха, а мама смеялась: "Эх ты, мой проектировщик! Теоретик мой неисправимый!.." И разжигала печку в домике лесника или даже костер прямо в лесу и варила суп, картошку, кипятила молоко. Отец загорел, посвежел, забыл про свои лекарства. "Теперь мы с вами три богатыря!" - говорила мама. А сама вдруг однажды вечером легла на бок, побледнела и, увидев испуганное Колькино лицо, заулыбалась как-то неестественно, трудно, через силу. Колька внезапно почувствовал, что выражение "земля уходит из-под ног", которое он иногда слышал от взрослых, - это не выдумка, не фантазия, не преувеличение: ноги его подкашивались от волнения и он не ощущал под собой твердого дощатого пола, на котором стоял еще минуту назад.

    Пожилой лесник, отец и Колька на брезентовой плащ-палатке несли маму в деревню, что была в пяти километрах: к домику лесника нельзя было подъехать даже на телеге. Мама все время держала Кольку за руку (не отца, не лесника, а только его, - Колька навсегда запомнил это!). Она то и дело, быть может почти бессознательно, повторяла: "Ничего... Не волнуйтесь, пожалуйста. Не волнуйтесь..." И только изредка спрашивала: "Еще долго? Еще долго?.." А они, все трое, молчали.

    И Колька думал о том, что отец, когда ему было плохо, становился по-детски растерянным и, казалось, хотел переложить на окружающих свои страдания или хотя бы поделиться с ними своею болью, а мама все время пыталась снять с их плеч тяжесть, и страх, и волнение. "Не волнуйтесь, пожалуйста. Не волнуйтесь..."

    В лесу быстро темнело. Идти было трудно. И все то, что еще утром, еще днем казалось таким прекрасным, таким заманчивым - непроходимые заросли, глухое переплетение ветвей, - все это сейчас было враждебно и ненавистно Кольке. "Еще долго? Еще далеко?.." - спрашивала мама.

    Из деревни они позвонили в райцентр, что был за двадцать пять километров, в больницу. "Скорая помощь" добиралась из райцентра целую вечность, хотя по часам выходило, что ехала она всего около часа.

    Молодой человек в белом халате, очень строгий и неразговорчивый, даже не поздоровавшись, стал сразу осматривать маму. А потом коротко сообщил: "Аппендицит". Садясь в белую машину с красным крестом впереди, на круглом фонаре, он произнес еще два слова: "Надо успеть". Отец тоже сел в машину. И она умчалась. А Колька даже не догадался сказать, чтобы и его тоже взяли с собой, что он тоже хочет вместе с мамой...

    Он стоял возле сельсовета, рядом с пожилым лесником, все время мысленно повторял последние мамины слова, тоже обращенные не к отцу, не к врачу в белом халате и не к пожилому леснику в резиновых сапогах, а только к нему, к Кольке, к нему одному на всем белом свете:

    - Все будет хорошо. Аппендицит - это ерунда. От этого не умирают...
x x x

    Мама умерла. Это было давно, в тот год, когда Колька еще только собирался на свой самый первый школьный урок. А теперь он уже был в шестом классе...

    Прошли годы. Но и сейчас каждый день Колька вспоминал строгого молодого человека в белом халате и короткую фразу: "Надо успеть". Почему же они не успели?..

    Странная, непонятная людям привычка появилась у Кольки - почти у каждого нового знакомого он спрашивал: "У вас был аппендицит?" - "Был, - отвечали некоторые. - Вырезали. Чепуховая операция!"

    И снова одна и та же неотвязная мысль рвала его сердце: "А если бы больница оказалась ближе? А если бы дорога в лесу была проходимее? Может быть, мама и сейчас была бы тут, рядом... И он слышал бы ее голос: "У меня нет никого роднее тебя. И не будет".

    То далекое лето, поначалу такое солнечное и беспечное, неотступно стояло перед его глазами и никак не хотело становиться воспоминанием...
Дупло старого дуба

    Начальник лагеря очень любил принимать делегации. Тогда в любую жару он появлялся среди душного леса в темном костюме и при галстуке. Как экскурсовод, ходил он с вытянутым вперед указательным пальцем, объясняя, что беседка называется беседкой, а библиотека - библиотекой; похлопывал по плечу всех встречных ребят, хотя в остальные дни еле с ними здоровался, и тоном во все вникающего отца родного невпопад задавал вопросы: "Ну, как прошла линейка? Что было на совете лагеря?"

    "Линейка" и "совет лагеря" - это были те немногие пионерские терми- ны, которые он знал наизусть. Почти никто из ребят не помнил его имени-отчества, а все так прямо и называли - начальником. Он, казалось, был твердо убежден, что пионерлагерь для того главным образом и существует, чтобы его можно было показывать комиссиям из завкома и постройкома да разным любопытным туристам.

    Оля не любила начальника лагеря. И однажды, когда руководство из постройкома оглядело все лагерные объекты, когда начальник лагеря утомленно произнес свою любимую фразу: "Вот так мы и живем!", а руководство благодарно ответило ему: "Хорошо живете!", Оля неожиданно для всех вмешалась в разговор:

    - И все это сделал наш Феликс!

    - Кто-кто? - подчеркивая свое особое внимание к "голосу детей", заинтересовалось руководство. - Пионер? Как его фамилия?

    - Нет, это наш старший вожатый... Феликс! Мы его по фамилии не называем.

    Начальник лагеря побледнел, а руководство что-то поспешно записало в блокнот, на обложке которого, как успели разглядеть все замечающие ребята, было золотом выгравировано: "Делегату профсоюзной конференции".

    Феликс тоже не любил начальника и работал в пионерлагере только потому, что не хотел на целое лето расставаться с ребятами, которых знал уже три с лишним года: в школе у них он был старшим пионервожатым.

    Еще мальчишкой в Крыму Феликс наткнулся на мину, и ему оторвало правую руку.

    "Эхо войны!" - говорил он, поглаживая свой пустой рукав, заправленный за пояс.

    Ребята слагали легенды о его левой руке: он мог с ее помощью вскарабкаться на вершину любой, даже самой высокой сосны; сколько угодно раз переплыть широчайшую реку; превратить в подкову кусок самого твердого металла, и еще многое, многое другое...

    Кольке Свистуну казалось, что характер Феликса был чем-то неуловимо похож на характер мамы: старший вожатый не любил перекладывать на плечи окружающих свои заботы и никому не жаловался на то, как это трудно целые дни проводить в школе, да еще учиться заочно на третьем курсе пединститута, да еще быть начальником городского штаба дружинников. Впрочем, Колька находил мамины черты у всех хороших людей, которые встречались ему на пути.

    Да, много разных дел было у Феликса, но ребята больше всего гордились тем, что их вожатый стал главным дружинником в городе. Они рассказывали, что Феликс отважно и хладнокровно "одной левой", как говорили они, распутывал самые жуткие и загадочные преступления, которых, конечно, не смог бы разоблачить ни один Шерлок Холмс в мире.

    По вечерам, когда таинственно, как заговорщики, переговаривались сосны, а заросли, окружавшие лагерь, были полны тихих, приглушенных шорохов, девочки, поеживаясь, просили Феликса поведать о том, как он расправлялся с бандитами и другими особо опасными преступниками.

    "Извините... Я, конечно, очень виноват перед вами, но у нас в городе нет бандитов, - тоже таинственным полушепотом, в тон девочкам, ответил однажды вожатый. - И "особо опасных" нету. Не потому, что наш городок еще маленький, а потому, что новый. И все в нем должно быть по-новому. И будет, вот увидите!"

    "Вот уви-идите!" - часто повторял Феликс, многозначительно растягивая слово "увидите", будто заглядывал при этом куда-то далеко-далеко с высоты своего длиннющего роста. И ребята верили, что он видит что-то такое, чего они еще пока не могут разглядеть.

    "Старший вожатый должен быть длинным, - шутил Феликс. - Ведь он один на всю школу. А вас сколько?.. Так вот, чтобы вам легче было разыскать его в школьном коридоре, или в лагере, или в лесу, он должен возвышаться каланчой. Как я, например..."

    И еще Феликс часто напоминал ребятам, что они живут в новом городе, где главный проспект назывался Новой улицей, самая большая площадь - Новой площадью, а конечная остановка автобуса - остановкой "Новые дома".

    Ребята были, конечно, рады, что все в их городе будет по-новому, а все-таки им было немного жаль, что Феликс со своими дружинниками не бродит по лабиринтам запутанных преступлений и не вылавливает каждый день хотя бы по одному опасному преступнику.

    "Разные нечестные люди у нас, конечно, еще имеются, - словно утешая ребят, сообщил Феликс, - хулиганы тоже, нарушители порядка, которые жить мешают..."

    Это воодушевило всех: значит, дружинники не сидят без дела и им, может быть, даже нужна боевая пионерская помощь!

    Но старший вожатый сказал, что и в школе немало дел. В помощь Феликсу школьный совет дружины создал лишь небольшой отряд из самых надежных ребят, командиром которого выбрали Олю Воронец.

    А уж она, конечно, назвала его не как-нибудь, а пионерским "Отрядом Справедливых". Попасть туда мечтал каждый, и лишь Колька Свистун делал вид, что вообще не слыхал о таком отряде.

    Давно, еще в детстве, Феликс жил на юге, в Крыму, по соседству со знаменитым пионерским лагерем Артек. Он часто рассказывал ребятам о море, хотя чистая уральская река была, по его мнению, ничуть не хуже; о крымских горах, хотя Уральский хребет был, как ему казалось, даже красивее; и еще о заветном артековском дубе, что рос на Медведь-горе... Прощаясь с лагерем, пионеры-артековцы опускают в дупло этого старого дуба письма, адресованные тем, кто приедет в лагерь вслед за ними.

    - И у нас ведь тоже есть старый дуб, на краю поляны, недалеко отсюда, - сказал как-то на совете лагеря Феликс. - Дупло в нем не хуже артековского. И пустует, мокнет без дела под дождем такой отличнейший почтовый ящик!

    Это сообщение взбудоражило весь совет:

    - И как же мы не догадались? Давайте тоже писать письма! Заполним ими все дупло!.. А сверху дощечкой, словно дверкой, его прикроем до будущего лета, чтобы снег и дожди не попортили наших писем!

    - И кому же мы будем писать? - с улыбкой осведомился Феликс.

    - Как и артековцы... Тем, кто после нас приедет!

    - Значит, самим себе, что ли? Сами с собой будем переписываться? Ведь в Артек-то каждую смену новые ребята приезжают, а сюда почти все вы еще года два или три подряд будете наведываться. Пока не выйдете из пионерского возраста.

    Лева Звонцов сказал, что было бы хорошо превратить дупло в ящик для заметок радиокорреспондентов.

    - А наверху, меж ветвей, репродуктор повесим, - предложил Лева. - И будет очень поэтично: вниз, в дупло, заметку опустят, а она через некоторое время сверху моим голосом заговорит. То есть я, как диктор, читать ее буду... Настоящая лесная сказка!

    С Левой не согласились. Но других предложений не последовало, и тогда Феликс сказал:

    - Я, кажется, придумал, чем мы с вами будем в последние летние дни загружать свой почтовый ящик.

    - Чем?

    - Поручениями на год, до будущего лета...

    - Какими поручениями?

    - Вот, например, Леве Звонцову можно поручить провести за зиму по школьному радио три дискуссии - и ни одной из них на тему: "Может ли мальчик дружить с девочкой?" Потому что этот вопрос мы с вами, кажется, уже выяснили до конца. Ну, а будущим летом, как только приедем в лагерь, снова соберемся возле старого дуба, откроем свой лесной почтовый ящик, вспомним, что кому поручили, и проверим, кто и как выполнил наши задания. Это будет интересно, вот уви-идите!

    ...В самый последний лагерный день ребята собрались возле старого дуба. Потрескивал костер, словно кто-то тихонько надламывал сухие поленья и сучья. Искры сверкающими огненными бабочками взлетали и исчезали, так и не добравшись до широкого узорчатого шатра, образованного могучими ветвями дуба, - шатра, на котором, казалось, были вытканы звезды, просвечивавшие сквозь листву.

    Вперед вышла председатель совета лагеря Люба Янкевич - длинноногая и нескладная с виду девочка, которая всегда казалась выросшей из своих платьев, стеснялась этого и прятала смущение за нарочитой серьезностью. Она объявила:

    - Мы тут, на совете, подумали и решили ничего вам не подсказывать... Пусть каждый сам даст конкретное задание своему товарищу на целый год, до будущего лета. Мы уже заготовили чистые листки - будем записывать... И опускать в дупло. Кто просит слова?

    Никто слова не попросил, потому что никто еще не придумал конкретного задания для своего товарища. Внезапно подувший ветерок, словно желая поторопить ребят, подхватил несколько чистых листков и покружил их над костром. Он раздразнил невысокие огненные языки, которые заметались из стороны в сторону, словно стали гоняться за листками.

    Первым выскочил Лева Звонцов.

    - Я предлагаю дать наше почетное задание Феликсу! Поскольку он... - начал разглагольствовать Лева.

    - Подожди, - остановил его старший вожатый. - Почему "почетное"? И зачем начинать с меня? Ведь я остаюсь с вами... А вот одна из вас уезжает. И хоть она вряд ли придет в будущем году к этому дубу, мы не желаем расставаться с ней и дадим ей свое самое первое задание!

    Все стали искать глазами Олю Воронец, но в темноте это было не так уж легко, и, чтобы ребята перестали вертеть головами, Оля поднялась и вышла к костру.

    - Вот и хорошо, - продолжал Феликс. - Давайте так и условимся: кому дают поручение, тот выходит вперед. Так вот, Оля... Мы не собираемся с тобой насовсем прощаться и хотим все знать о тебе. Я предлагаю поручить Оле Воронец переписываться с кем-нибудь... Чтобы он потом пересказывал Олины письма всей дружине.

    - Почему "он"? А может быть, это будет "она"? - ревниво подскочила на своем месте лучшая Олина подруга Аня Черемисина, прозванная за свои рыжие волосы и за свою непоседливость Белкой.

    - Нет, я хочу, чтобы это как раз был "он", а не "она", - с неожиданной настойчивостью повторил Феликс: обычно старший вожатый не навязывал ребятам своих предложений. - Именно "он"! Коля Незлобин...

    Сухие поленья и сучья в костре стали вдруг надламываться гораздо громче: весь лагерь изумленно затих.

    - Да он же молчаливый, как сыч! - крикнул кто-то.

    - А вот, может, в письмах и разговорится, - возразил Феликс.

    - Он только с птицами разговаривать умеет...

    Колька сидел далеко от костра. Сидел и молчал, потому что не верил ушам своим. И, словно для того, чтобы он им поверил, в одно его ухо вдруг пополз противный, захлебывающийся слюной шепот:

    - Эх ты, тютя!.. Над тобой издеваются, а ты молчишь. Она же тебя перед всеми по гроб жизни опозорила, а ты ей теперь будешь писулечки посылать: "Люблю! Целую! Жду ответа, как соловей лета!.."

    Нет, не один Колька в лагере был зол на Олю Воронец - ее, оказывается, еще не любил и этот вот наглый паренек Рудик Горлов, хотя вслух об этом говорить боялся. Зато сейчас он прямо втиснулся в Колькино ухо, как всегда, ужасно при этом плевался, так что Кольке стало не по себе и он отодвинулся в сторону.

    Минуту назад Колька собирался с силами, чтобы вскочить с места и крикнуть: "Никогда ей не напишу! Ни одной строчки!", но он не мог слушаться шепелявых подсказок Рудика, он ни в чем, решительно ни в чем не хотел быть с ним заодно - и не вскочил со своего места. И неожиданно для самого себя промолчал...

    А Оля, не скрывая своего удивления, сказала:

    - Пожалуйста... Если мне дадут такое странное задание, я выполню.

    - Вот и дадим! - еще раз подтвердил Феликс. - Возьмем сейчас чистый листок и запишем на нем, что вы должны посылать друг другу письма не реже трех раз в месяц. А в будущем году соберемся все вместе здесь, возле старого дуба, и проверим!..

    Феликс действительно взял чистый листок.

    И написал на нем все, о чем говорил. И опустил этот листок в дупло старого дуба.
Клетка без птицы

    Через три года после смерти мамы Колькин отец женился.

    В дом пришла Елена Станиславовна, работавшая с отцом в проектной конторе. Она пришла не одна: с нею вместе явилась и ее дочка Неля.

    Неля была на год моложе Кольки, но в доме она сразу стала старше, как бы главнее, потому что училась в музыкальной школе. В большой комнате, на самом видном месте, было установлено черное блестящее пианино, и оно сразу как бы заполнило собой всю квартирую.


... ... ...
Продолжение "Коля пишет Оле, Оля пишет Коле" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком

Прочитаные

Коля пишет Оле, Оля пишет Коле

показать все

Анекдот

Гаишник тормозит машину: - Ваши документы, сэр! - Почему это я вдруг - сэр? - Потому, что едете по левой стороне дороги!

показать все