Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Старая крепость - - 1. Старая крепость

Проза и поэзия >> Русская современная проза >> См. также >> Беляев, Владимир >> Старая крепость
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Владимир Павлович Беляев. Старая крепость. Книга 1

Роман

Книга первая

Старая крепость

---------------------------------------------------------------------

Книга: В.Беляев. "Старая крепость". Кн. первая и вторая

Издательство "Юнацтва", Минск, 1986

OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 15 августа 2002 года

---------------------------------------------------------------------



     В первой и второй книгах романа известного советского писателя, лауреата Государственной премии СССР и премии имени Т.Шевченко, рассказывается о жизни ребят маленького пограничного городка Западной Украины в годы гражданской войны. Юные герои становятся свидетелями, а порой и участниками революционных боев за Советскую власть.

     Для старшего школьного возраста.
Содержание

Учитель истории

Ночной гость

Прощай, училище!

Голос Тараса

Пустой урок

Башня Конецпольского

Деремся!

У директора

Когда наступает вечер

В Старой крепости

Маремуху высекли

Клятва

Поджигатели

Надо удирать!

В Нагорянах

Лисьи пещеры

Рассказ о ночном госте

Неожиданная встреча

Бой у сломанного дуба

Мы покидаем село

Бегут чубатые

Новые знакомые

Меня вызывают в ЧЕКа

Одиннадцатая верста

Радостная осень

КНИГА ПЕРВАЯ
СТАРАЯ КРЕПОСТЬ
УЧИТЕЛЬ ИСТОРИИ


     Гимназистами мы стали совсем недавно.

     Раньше все наши хлопцы учились в городском высшеначальном училище.

     Желтые его стены и зеленый забор хорошо видны с Заречья.

     Если на училищном дворе звонили, мы слышали звонок у себя, на Заречье. Схватишь книжки, пенал с карандашами - и айда бежать, чтобы вовремя поспеть на уроки.

     И поспевали.

     Мчишься по Крутому переулку, пролетаешь деревянный мост, потом вверх по скалистой тропинке - на Старый бульвар, и вот уже перед тобой училищные ворота.

     Только-только успеешь вбежать в класс и сесть за парту - входит учитель с журналом.

     Класс у нас был небольшой, но очень светлый, проходы между партами узкие, а потолки невысокие.

     Три окна в нашем классе выходили к Старой крепости и два - на Заречье.

     Надоест слушать учителя - можно в окна глядеть.

     Взглянул направо - возвышается над скалами Старая крепость со всеми ее девятью башнями.

     А налево посмотришь - там наше родное Заречье. Из окон училища можно разглядеть каждую его улочку, каждый дом.

     Вот в Старой усадьбе мать Петьки вышла белье вешать: видно, как ветер пузырями надувает большие рубахи Петькиного отца - сапожника Маремухи.

     А вот из Крутого переулка выехал ловить собак отец моего приятеля Юзика - кривоногий Стародомский. Видно, как подпрыгивает на камнях его черный продолговатый фургон - собачья тюрьма. Стародомский поворачивает свою тощую клячу вправо и едет мимо моего дома. Из нашей кухонной трубы вьется синий дымок. Это значит - тетка Марья Афанасьевна уже растопила плиту.

     Интересно, что сегодня будет на обед? Молодая картошка с кислым молоком, мамалыга с узваром или сваренная в початках кукуруза?

     "Вот если бы жареные вареники!" - мечтаю я. Жареные вареники с потрохами я люблю больше всего. Да разве можно сравнить с ними молодую картошку или гречневую кашу с молоком? Никогда!

     Замечтался я как-то на уроке, глядя в окна на Заречье, и вдруг над самым ухом голос учителя:

     - А ну, Манджура! Поди к доске - помоги Бобырю...

     Медленно выхожу из-за парты, посматриваю на ребят, а что помогать - хоть убей не знаю.

     Конопатый Сашка Бобырь, переминаясь с ноги на ногу, ждет меня у доски. Он даже нос выпачкал мелом.

     Я подхожу к нему, беру мел и так, чтобы не заметил учитель, моргаю своему приятелю Юзику Стародомскому, по прозвищу Куница.

     Куница, следя за учителем, складывает руки лодочкой и шепчет:

     - Биссектриса! Биссектриса!

     А что это за птица такая, биссектриса? Тоже, называется, подсказал!

     Математик ровными, спокойными шагами уже подошел к доске.

     - Ну что, юноша, задумался?

     Но вдруг в эту самую минуту во дворе раздается звонок.

     - Биссектриса, Аркадий Леонидович, это... - бойко начинаю я, но учитель уже не слушает меня и идет к двери.

     "Ловко вывернулся, - думаю, - а то влепил бы единицу..."

     Больше всех учителей в высшеначальном мы любили историка Валериана Дмитриевича Лазарева.

     Был он невысокого роста, беловолосый, всегда ходил в зеленой толстовке с заплатанными на локтях рукавами, - нам он показался с первого взгляда самым обычным учителем, так себе - ни рыба ни мясо.

     Когда Лазарев впервые пришел в класс, он, прежде чем заговорить с нами, долго кашлял, рылся в классном журнале и протирал свое пенсне.

     - Ну, принес леший еще одного четырехглазого... - зашептал мне Юзик.

     Мы уж и прозвище Лазареву собирались выдумать, но когда поближе с ним познакомились, сразу признали его и полюбили крепко, по-настоящему, как не любили до сих пор ни одного из учителей.

     Где было видано раньше, чтобы учитель запросто гулял вместе с учениками по городу?

     А Валериан Дмитриевич гулял.

     Часто после уроков истории он собирал нас и, хитро щурясь, предлагал:

     - Я сегодня в крепость после уроков иду. Кто хочет со мной?

     Охотников находилось много. Кто откажется с Лазаревым туда пойти?

     Валериан Дмитриевич знал в Старой крепости каждый камешек.

     Однажды целое воскресенье, до самого вечера, провели мы с Валерианом Дмитриевичем в крепости. Много интересного порассказал он нам в этот день. От него мы тогда узнали, что самая маленькая башня называется Ружанка, а та, полуразрушенная, что стоит возле крепостных ворот, прозвана странным именем - Донна. А возле Донны над крепостью возвышается самая высокая из всех - Папская башня. Она стоит на широком четырехугольном фундаменте, в середине восьмигранная, а вверху, под крышей, круглая. Восемь темных бойниц глядят за город, на Заречье, и в глубь крепостного двора.

     - Уже в далекой древности, - рассказывал нам Лазарев, - наш край славился своим богатством. Земля здесь очень хорошо родила, в степях росла такая высокая трава, что рога самого большого вола были незаметны издали. Часто забытая на поле соха в три-четыре дня закрывалась поростом густой, сочной травы. Пчел было столько, что все они не могли разместиться в дуплах деревьев и потому роились прямо в земле. Случалось, что из-под ног прохожего брызгали струи отличного меда. По всему побережью Днестра безо всякого присмотра рос вкусный дикий виноград, созревали самородные абрикосы, персики.

     Особенно сладким казался наш край турецким султанам и соседним польским помещикам. Они рвались сюда изо всех сил, заводили тут свои угодья, хотели огнем и мечом покорить украинский народ.

     Лазарев рассказал, что всего каких-нибудь сто лет назад в нашей Старой крепости была пересыльная тюрьма. В стенах разрушенного белого здания на крепостном дворе еще сохранились решетки. За ними сидели арестанты, которых по приказу царя отправляли в Сибирь на каторгу. В Папской башне при царе Николае Первом томился известный украинский повстанец Устин Кармелюк. Со своими побратимами он ловил проезжавших через Калиновский лес панов, исправников, попов, архиереев, отбирал у них деньги, лошадей и все отобранное раздавал бедным крестьянам. Крестьяне прятали Кармелюка в погребах, в копнах на поле, и никто из царских сыщиков долгое время не мог словить храброго повстанца. Он трижды убегал с далекой каторги. Его били, да как били! Спина Кармелюка выдержала больше четырех тысяч ударов шпицрутенами и батогами. Голодный, израненный, он каждый раз вырывался из тюрьмы и по морозной глухой тайге, неделями не видя куска черствого хлеба, пробирался к себе на родину - на Подолию.

     - По одним только дорогам в Сибирь и обратно, - рассказывал нам Валериан Дмитриевич, - Кармелюк прошел около двадцати тысяч верст пешком. Недаром крестьяне верили, что Кармелюк свободно переплывет любое море, что он может разорвать любые кандалы, что нет на свете тюрьмы, из которой он не смог бы уйти.

     Его посадил в Старую крепость здешний магнат, помещик Янчевский. Кармелюк бежал из этой мрачной каменной крепости среди бела дня. Он хотел поднять восстание против подольских магнатов, но в темную октябрьскую ночь 1835 года был убит одним из них - Рутковским.

     Этот помещик Рутковский побоялся даже при последней встрече с Кармелюком посмотреть ему в глаза. Он стрелял из-за угла в спину Кармелюку.

     - Когда отважный Кармелюк сидел в Папской башне, - рассказывал Валериан Дмитриевич, - он сочинил песню:


     За Сибирью солнце всходит...

     Хлопцы, не зевайте:

     Кармелюк панов не любит -

     В лес за мной ступайте!..


     Асессоры, исправники

     В погоне за мною...

     Что грехи мои в сравненье

     С ихнею виною!


     Зовут меня разбойником,

     Ведь я убиваю.

     Я ж богатых убиваю,

     Бедных награждаю.


     Отнимаю у богатых -

     Бедных наделяю;

     А как деньги разделю я -

     И греха не знаю.


     Круглая камера, в которой сидел когда-то Кармелюк, была засыпана мусором. Одно ее окно выходило во двор крепости, а другое, наполовину закрытое изогнутой решеткой, - на улицу.

     Осмотрев оба этажа Папской башни, мы направились к широкой Черной башне. Когда мы вошли в нее, наш учитель велел нам лечь ничком на заплесневелые балки, а сам осторожно перебрался по перекладине в дальний темный угол.

     - Считайте, - сказал он и поднял над вырубленным между балками отверстием голыш.

     Не успел этот беленький круглый камешек промелькнуть перед нами и скрыться под деревянным настилом, как все шепотом забормотали:

     - Один, два, три, четыре...

     Было лишь слышно, как далеко внизу, под заплесневелыми балками, журчит ручей.

     - Двенадцать! - едва успел прошептать я, как из глубины темного колодца донесся всплеск воды.

     Эхо от него пролетело мимо нас вверх, под каменный свод башни.

     - Так и есть, тридцать шесть аршин, - сказал Лазарев, осторожно пробираясь к нам по гнилой перекладине.

     Когда мы вышли из затхлого полумрака на крепостной двор, Лазарев объяснил, откуда взялся в Черной башне этот глубокий колодец.

     Его выкопали осажденные запорожцами турки.

     В это же воскресенье возле самой Донны Куница под кустом шиповника нашел ржавый турецкий ятаган. Он и по сей день лежит в городском музее с выцветшей надписью: "Дар ученика высшеначального училища Юзефа Стародомского".

     В одну из наших прогулок по крепости мы помогли Валериану Дмитриевичу выковырять из стены Папской башни круглое чугунное ядро. Оно гулко упало на землю и разломило пополам валявшуюся сосновую щепку.

     На брезентовой курточке Сашки Бобыря мы донесли это чугунное ядро до самого дома Лазарева.

     Вот тогда-то мы и узнали, что Валериан Дмитриевич живет по соседству с доктором Григоренко, в проулочке напротив докторской усадьбы.

     В глубине небольшого дворика примостился его обмазанный глиной домик с деревянным крылечком. На крылечке, словно часовые, стояли, прислонившись к перилам, две безносые каменные бабы. Валериан Дмитриевич выкопал их за городом, на кургане около Нагорян.

     По всему двору были разбросаны покрытые мхом могильные плиты, надтреснутые глиняные кувшины, бронзовые кресты и осколки камней с отпечатками листьев. С проулочка дворик Лазарева, похожий на старинное маленькое кладбище, был огорожен невысоким глиняным забором.

     Мы бросили чугунное ядро наземь у самого крыльца, и когда стали прощаться с нашим учителем, он пообещал сводить нас в подземный ход, который начинается около крепости.

     Мы условились пойти в подземный ход в следующее воскресенье. Куница взялся отыскать фонари, а Сашка Бобырь пообещал принести целую катушку телефонного провода.

     Очень заманчива была для нас эта прогулка!

     Об этом подземном ходе я впервые услышал от Куницы. Куница уверял, что подземный ход соединяет нашу крепость со старинным замком князя Сангушко, который раньше владел этим краем.

     Тридцать верст тянется подземный ход в скалах, проходит под двумя быстрыми речками и кончается в не известной никому потайной комнате княжеского замка. А этот княжеский замок сюит в густом сосновом лесу, скрытый от людских глаз, на берегу широкого озера, в котором водятся жирные зеркальные карпы и золотые рыбки.

     Я верил Кунице и представлял себе княжеский замок мрачным, загадочным, с тяжелыми решетками на окнах.

     "Должно быть, - думал я, - в ясные, светлые ночи его зубчатые башни отражаются в голубом от лунного света озере, и, наверное, очень страшно, да и, пожалуй, невозможно купаться в этом озере по ночам".

     Я с нетерпением ждал воскресенья.

     Но пойти в подземный ход вместе с Лазаревым нам не удалось.
НОЧНОЙ ГОСТЬ


     По городу прошел слух, что красные отступают и Петлюра с пилсудчиками подходит уже к Збручу. А потом на заборах забелели приказы, в которых говорилось, что Красная Армия временно оставляет город, перебрасывая свои части на деникинский фронт.

     Накануне отступления, поздно вечером, к моему отцу пришел наш сосед Омелюстый. С ним был еще один человек, которого я не знал.

     Я уже лежал в постели, закутанный до подбородка в байковое отцовское одеяло.

     Отец сидел за столом и хорошо наточенным ножом резал "самкроше" из пачки прессованного желтого табака - бакуна.

     На плечах у Омелюстого болтался рваный казацкий башлык, на лобастой голове чернела круглая барашковая кубанка, а карманы его зеленого френча были туго набиты бумагами. Спутник его, невысокий человек в пушистом заячьем треухе, шел сзади, медленно переставляя ноги, словно боялся оступиться.

     Был он очень бледен, небрит, и на остром его подбородке и впалых щеках пробивались черные жесткие волосы. Перешагнув вслед за Омелюстым порог нашей спальни, незнакомец снял свою меховую шапку, тихо, чуть слышно поздоровался, сел на стул и расстегнул ватную солдатскую телогрейку.

     - Поганое дело, Манджура, выручай, - сказал Омелюстый, снимая башлык и здороваясь с отцом. - Наши ночью отступают, а вот товарищ расхворался не вовремя. Нельзя ему ехать... Где б его тут пристроить в городе? Только так, чтобы никто не потревожил. А, Мирон?

     - Ладно, потолкуем, - ответил отец. - Разденься сперва, чаю выпей.

     Омелюстый вытащил из френча револьвер, переложил его в карман брюк, а френч вместе с кубанкой и башлыком бросил на корзинку у окна. Потом, присев к столу, он облокотился на него и, сжав виски длинными тонкими пальцами, медленно сказал:

     - Ты думаешь, наши надолго уходят? Пустяки, скоро вернутся. Вот прогонят Деникина из Донбасса, а тогда и Подолию освободят.

     Пока Омелюстый беседовал с отцом, Марья Афанасьевна приготовила больному гостю постель на широком кованом сундуке, а когда он улегся, покрыла его зимним ватным одеялом и другими теплыми вещами, какие только были в нашем доме. Она напоила больного чаем с сушеной малиной. Он лежал на спине под высокой грудой пропахшей нафталином одежды, прислушиваясь к разговору. Свет от лампы падал гостю в глаза, и он все время жмурился.

     Вдруг он повернулся на бок, подмигнул мне и кивнул на стену. Я посмотрел на стену - ничего там не было. Тогда больной высунул из-под одеяла худую, длинную руку и начал шевелить вытянутыми пальцами.

     По стене запрыгали тени.

     Из этих смутных, расплывчатых теней стали возникать отчетливые фигуры. Сперва я различил голову лебедя с выгнутой шеей. Потом на белой стене, двигая ушами, запрыгал очень потешный заяц. А когда заяц исчез, большой рак, подползая к окну, зашевелил цепкой клешней. Не успел я наглядеться на рака, как в другом месте, около этажерки, появилась морда лающей собаки, очень похожей на пса наших соседей Гржибовских - Куцего. Вот собака высунула язык и стала тяжело дышать, точь-в-точь как дышат собаки в сильную жару.

     Все фигурки появлялись и пропадали так быстро, что я не успевал даже заметить, как делает их этот чудной человек, укутанный теплой одеждой до самых ушей.

     Показав последнюю фигурку, он опять хитро подмигнул мне, высунул язык, а потом снова лег на спину и закрыл глаза.

     Я сразу решил, что он, должно быть, очень веселый и хороший человек, и мне захотелось, чтобы отец позволил ему остаться у нас, пока не возвратятся красные.

     Ни отец, ни сосед не заметили тех штук, которые показал мне больной. Они все пили чай и разговаривали.

     Под их тихий разговор я заснул. Проснулся я поздно и первым делом поглядел на сундук, где лежал вчера ночной гость.

     Сундук по-прежнему стоял у стены, покрытый разноцветной дорожкой. Но постели и больного на нем не было.

     На чистую блестящую клеенку обеденного стола падали солнечные лучи.

     Вдруг где-то за Калиновским лесом грохнул выстрел.

     Натягивая на ходу рубашку, я вбежал в кухню. Там тоже никого не было. Только на огороде, около забора, я нашел тетку Марью Афанасьевну. Она стояла на скамеечке и смотрела поверх забора на крепостной мост.

     - Петлюровцы, - сказала, вздохнув, тетка и сошла на землю.

     Я вскочил на скамейку, оттуда вскарабкался на забор и увидел скачущих от крепости в город всадников. Они мчались по мосту. Над решетчатыми перилами были видны вытянутые морды их гривастых коней.

     - А где больной? - спросил я Марью Афанасьевну, когда мы вернулись на кухню.

     - Больной? Какой больной? - удивилась она. - А я думала, ты спал. Больной, деточка, уехал с красными... Все уехали. Ты только помалкивай про больного.

     - Как все? И отец?

     - Нет, деточка, отец здесь, он пошел в типографию.

     Тетка моя, Марья Афанасьевна, - женщина добрая и жалостливая. Сердится она редко и, когда я веду себя хорошо, называет меня "деточкой".

     А я не люблю этого слова. Какой я деточка, когда мне скоро уже двенадцать!

     Вот и сейчас я обозлился на тетку за эту самую "деточку" и не стал ее больше расспрашивать, а побежал в Старую усадьбу к Петьке Маремухе - смотреть оттуда, со скалы, как в город вступают петлюровцы.

     А на следующий день, когда петлюровцы уже заняли город и вывесили на городской каланче свой желто-голубой флаг, мы с Юзиком Куницей увидели бегущего по Ларинке Ивана Омелюстого.

     Его зеленый френч, надетый прямо на голое тело, был расстегнут. Омелюстый мчался по тротуару, чуть не сбивая с ног случайных прохожих и гулко стуча по гладким плитам коваными сапогами. За ним гнались два петлюровца в широких синих шароварах. Не останавливаясь, на бегу, стреляли в воздух из тяжелых маузеров.

     Омелюстый тоже не останавливался и тоже стрелял из нагана вверх, через левое плечо, не целясь. У кафедрального собора к двум петлюровцам присоединились еще несколько черношлычников. Они гурьбой гнались за Омелюстым и палили без разбору кто куда.

     По извилистым тропинкам над скалой Омелюстый промчался к Заречью. А петлюровцы, не зная дороги, поотстали. Спустившись вниз, Омелюстый перебежал по шатающейся кладочке на другой берег реки и оглянулся.

     Размахивая маузерами, петлюровцы уже подбегали к берегу. Тогда Иван вскочил в башню Конецпольского, которая стояла на краю Заречья, у самого берега.

     И не успели еще петлюровцы добежать до реки, как из круглой башни раздался первый выстрел Омелюстого. Второй пулей Омелюстый подстрелил прыгнувшего на дрожащую кладочку рослого петлюровца. Ноги петлюровца разъехались в стороны. Он покачнулся, взмахнул руками и грузно упал в быструю речку.

     Мы с Куницей с гребня крутого Успенского спуска видели, как медленно поплыла вниз по течению кудлатая белая папаха петлюровца.

     Петлюровцы залегли поодаль, в камнях под скалой. Пока двое из них вытаскивали из воды подстреленного, остальные успели снять со спин свои куцые австрийские карабины и стали палить через речку по башне, в которой спрятался Омелюстый. Никто из петлюровцев, видно, не решался перебежать речку по кладке. Глухое эхо раздавалось над рекой. Скоро на выстрелы стали сбегаться со всех сторон петлюровцы.

     В самый разгар перестрелки около нас неожиданно вырос петлюровский сотник в отороченной белым каракулем венгерке.

     - А ну, голопузые, марш отсюда! - строго прикрикнул на нас сотник и погрозил Кунице наганом.

     Мы кинулись наутек.

     Окольной дорогой, мимо Старого бульвара, мы возвращались к себе домой. Уже подбегая к Успенской церкви, мы услышали, как внизу, у реки, застрекотал пулемет. Видно, петлюровцы открыли пулеметный огонь по башне Конецпольского.

     У церкви мы разошлись.

     Я пошел домой, но у нас дома на кухонных дверях висел замок. Покрутился я несколько минут на огороде и, не вытерпев, побежал к Юзику: уж очень мне хотелось посмотреть, скольких петлюровцев перебил Омелюстый.

     Удалось ли ему выбраться из башни Конецпольского? Как мы желали теперь Омелюстому удачи! Из простого, ничем особенно не примечательного соседа Омелюстый сразу вырос в наших глазах в грозного богатыря вроде повстанца Устина Кармелюка.

     Куница в это время ел мамалыгу. Я предложил ему сбегать на Старый бульвар и оттуда, сверху, посмотреть, что делается у башни Конецпольского. Куница отломил мне кусок горячей мамалыги, и мы помчались. Но когда мы добежали до бульвара, у башни Конецпольского было уже тихо. Только у речки ходил взад и вперед петлюровский патруль да два каких-то незнакомых хлопца подбирали на берегу стреляные гильзы. Мы прогнали этих хлопцев и сами стали искать патроны в том месте, где только что была перестрелка.

     Кунице посчастливилось. Около забора он нашел боевой австрийский патрон с тупой пулькой. Должно быть, впопыхах его обронили петлюровцы. А мне не повезло. Долго я бродил под скалой, где лежал убитый петлюровец, но, кроме одной лопнувшей гильзы, из которой кисло пахло порохом, ничего не нашел. Проклятые чужаки все подобрали.

     На небе уже показались звезды, когда я вернулся домой. Отец почему-то был веселый. Застелив газетой край стола, он разбирал наш никелированный будильник и посвистывал.

     - Тато, а его не могли в тюрьму бросить? - осторожно спросил я отца.

     - Кого в тюрьму? - откликнулся отец.

     - Ну, Омелюстого...

     Отец усмехнулся в густые усы и пробурчал:

     - Много ты знаешь...

     Видно, ему-то было известно многое, но он попросту не хотел откровенничать с таким, как я, пацаном.

     До прихода Петлюры мой отец работал наборщиком в уездной типографии. Когда петлюровцы заняли город, к отцу стали часто заходить знакомые типографские рабочие. Они говорили, что Петлюра привез с собой машины, чтобы на них печатать деньги. Машины эти установили в большом доме духовной семинарии на Семинарской улице. А под окнами семинарии взад и вперед зашагали чубатые солдаты в мохнатых шапках, с карабинами за спиной и нагайками отгоняли зевак.

     Пятерых рабочих типографии взяли печатать петлюровские деньги. Один из них жаловался отцу, что во время работы за спиной у них стоят петлюровцы с ружьями, а после работы эти охранники обыскивают печатников, как воров.

     Как-то поздно вечером к нам в дом пришел рябой низенький наборщик. Он и до этого бывал у нас. Тетка Марья Афанасьевна уже спала, а отец только собирался ложиться.

     - Завтра нас с тобою, Мирон, заставят петлюровские деньги печатать. Я слышал, заведующий говорил в конторе, - угрюмо сказал моему отцу этот наборщик.

     Отец молча выслушал наборщика. Потом сел за стол и долго смотрел на вздрагивающий огонек коптилки. Я следил за отцом и думал: "Ну, скажи хоть слово, ну, чего ты молчишь?"

     Наконец низенький наборщик отважился и, тронув отца за плечо, спросил:

     - Так что делать будем, а, Мирон?..

     Отец вдруг сразу встал и громко, так, что даже пламя коптилки заколыхалось, ответил:

     - Я им таких карбованцев напечатаю, что у самого Петлюры поперек горла станут! Я печатник, а не фальшивомонетчик!

     И, сказав это, отец погрозил кулаком.

     Утром отца в городе уже не было.


     На следующий день за забором в усадьбе Гржибовских завизжала свинья.

     - Опять кабана режут! - сказала тетка.

     Наш сосед Гржибовский - колбасник.

     За белым его домом выстроено несколько свиных хлевов. В них откармливаются на убой породистые йоркширские свиньи.

     Гржибовский у себя в усадьбе круглый год ходит без фуражки. Его рыжие волосы всегда подстрижены ежиком.

     Гржибовский - рослый, подтянутый, бороду стрижет тоже коротко, лопаточкой, и каждое воскресенье ходит в церковь. На всех Гржибовский смотрит как на своих приказчиков. Взгляд у него суровый, колючий. Когда он выходит на крыльцо своего белого дома и кричит хриплым басом: "Стаху сюда!" - становится страшно и за себя и за Стаха.

     Однажды Гржибовский порол Стаха в садике широким лакированным ремнем с медной пряжкой.

     Сквозь щели забора мы видели плотную спину Гржибовского, его жирный зад, обтянутый синими штанами, и прочно вросшие в траву ноги в юфтовых сапогах.

     Между ног у Гржибовского была зажата голова Стаха. Глаза у Стаха вылезли на лоб, волосы были взъерошены, изо рта текла слюна, и он скороговоркой верещал:

     - Ой, тату, тату, не буду, ой, не буду, прости, таточку, ой, больно, ой, не буду, прости!

     А Гржибовский, словно не слыша криков сына, нагибал свою плотную спину в нанковом сюртуке. Раз за разом он взмахивал ремнем, резко бросал вниз руку и с оттяжкой бил Стаха. Он как бы дрова рубил - то, крякнув, ударит, то отшатнется, то снова ударит, и все похрапывал, покашливал.

     Стах закусывал губы, высовывал язык и снова кричал:

     - Ой, тату, тату, не буду!

     Стах не знал, что мы видели, как отец порол его. Всякий раз он скрывал от нас побои.

     При людях он хвалил отца, с гордостью говорил, что его отец самый богатый колбасник в городе, и хвастал, что в ярмарочные дни больше всего покупателей собирается у него в лавке на Подзамче.

     В словах Стаха, конечно, была доля правды.

     Гржибовский умел готовить превосходную колбасу. Заколов свинью, он запирался в мастерской, рубил из выпотрошенной свиной туши окорока, отбрасывал отдельно на студень голову и ножки, обрезал сало, а остальное мясо пускал в колбасу. Он знал, сколько надо подбросить перцу, сколько чесноку, и, приготовив фарш, набивал им прозрачные кишки сам, один. Когда колбаса была готова, он лез по лесенке на крышу. Бережно вынимая кольца колбасы из голубой эмалированной миски, Гржибовский нанизывал их на крючья и опускал в трубу. Затем Гржибовские разжигали печку. Едкий дым горящей соломы, запах коптящейся колбасы доносились и к нам во двор. В такие дни мы с Куницей подзывали Стаха к забору, чтобы выторговать у него кусок свежей колбасы.

     Взамен мы предлагали Стаху цветные, пахнущие типографской краской афиши, программки опереток с изображением нарядных женщин и маленькие книжечки - жития святых с картинками. Все эти афиши и книжечки приносил мне отец из типографии.

     Вначале мы договаривались, что на что будем менять, и божились не надувать друг друга.

     После долгих переговоров Стах, хитро щуря свои раскосые глаза, вприпрыжку бежал к коптилке. Он выбирал удобную минуту, чтобы незаметно от отца сдернуть с задымленной полки кольцо колбасы.

     Мы стояли у забора и нетерпеливо ждали его возвращения, покусывая от волнения горьковатые прутики сирени.

     Утащив колбасу, Стах, веселый, довольный удачей, прибегал в палисадник и перебрасывал ее нам через забор.

     Мы ловили ее, скользкую и упругую, как мяч, на лету. Взамен через щели в заборе просовывали Стаху пестрые афиши и книжечки.

     Затем мы убегали на скамеечку к воротам и ели колбасу просто так - без хлеба. Острый запах чеснока щекотал нам ноздри. Капли сала падали на траву. Колбаса была теплая, румяная и вкусная, как окорок.

     Теперь Гржибовский резал нового кабана.

     Услышав визг, мы подбежали к забору и заглянули в щель.

     На крыльце, где обычно курил свою трубку Гржибовский, согнувшись, стоял петлюровец и усердно чистил двумя мохнатыми щетками голенище высокого сапога. Начистив сапоги, он выпрямился и положил щетки на барьер крыльца.

     Ведь это же Марко!

     Ошибки быть не могло. Старший сын Гржибовского, Марко, или Курносый Марко, как его звала вся улица, стоял сейчас на крыльце в щеголеватом френче, затянутый в коричневые портупеи. Его начищенные сапоги ярко блестели.

     Когда красные освободили город от войск атамана Скоропадского, Марко исчез из дому.

    

... ... ...
Продолжение "1. Старая крепость" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 1. Старая крепость
показать все


Анекдот 
- Дочь, мне сказали, что ты куришь!

- Та-а-ак, ну и с какой из бабок я не поздоровалась?
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100