Рассказы и повести - - Непохожие близнецыПриключения >> Сказки >> Сказки >> Валерий Медведев. Баранкин, будь человеком! >> Рассказы и повести
Читать целиком
Валерий Владимирович Медведев. Непохожие близнецы
Повесть о самой первой любви
---------------------------------------------------------------------
Медведев В.В. Звонок на перемену: Рассказы, повести, стихи, сказки
М.: Дет. лит., 1985.
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 23 апреля 2003 года
---------------------------------------------------------------------
* ЧАСТЬ I *
СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ СООБЩНИК ДЛЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
Рассказ первый
ПИСЬМО, НАПИСАННОЕ ЛЕВОЙ РУКОЙ
"Ваш сын похищен, но находится в бизопасном мести. Если вы внисете за
него выкуб в размере..." Писать левой рукой было непривычно, поэтому я
отложил ручку и размял пальцы, думая о том, сколько же денег запросить мне
за меня у моих родителей. Развернув "Неделю", я посмотрел на фотографию
Кеннета Янга, которого похитили гангстеры и за большую сумму денег вернули
счастливым родителям. За большую сумму?.. Интересно, сколько это на наши
деньги?.. Я думаю, что мне тоже надо за себя запросить не меньшую сумму. Чем
я хуже?.. И здесь мне пришла очень простая мысль в голову. Мой папа должен
на днях выкупить в магазине "Москвич". "Москвич" стоит четыре тысячи пятьсот
рублей. Я тоже москвич. И к тому же человек. И уж наверняка стою дороже
машины. Запрошу за себя тысяч шесть. Будет в самый раз.
Я снова взял в левую руку вечное перо и стал дописывать письмо: "...и
если вы внисете за него выкуб - шесть тысяч рублей, то он снова будит дома.
Деньги палажите в печь сторошки на старом кладбеще. И невздумайте фпутывать
в это дело милицию, а то вашему сыну будит..." Я хотел написать "очень
плохо", но раздумал. "Очень плохо" звучит как-то нехорошо. Напишу просто
"плохо". Просто "плохо" звучит лучше.
Я дописал письмо и вложил его в самодельный конверт и на конверте хотел
было уже накорябать "товарищу Завитайкину П.С.", но не написал, потому что я
подумал: "Какой же папа мой товарищ похитителям, то есть вообще-то не
похитителям, а мне, мне папа хоть и родной папа, но в таком деле он мне,
пожалуй, не товарищ, он мне в таком деле, пожалуй, этот... как его?..
гражданин!.." Вот так я и накорябал на конверте: "Гражданину Завитайкину
П.С.".
Никогда не думал, что писать письмо левой рукой с ошибками такое же
утомительное занятие, как писать в классе сочинение по русскому (правой
рукой и без ошибок!). Я уже в середине письма весь вспотел, а когда поставил
точку после буквы "С", то уже не мог двигать ни рукой, ни ногой, у меня
только и хватило сил что подумать: "Ну, Алексей, теперь у тебя будет все в
порядке! Теперь твой портрет появится у нас в "Неделе". ("Сенсационное
похищение под Москвой! Мальчик выкуплен за шесть тысяч рублей, но похитители
до сих пор не обнаружены!") А главное, что это почище того, что ты проделал
с этим несчастным попугаем Коко или с курточкой Сергея Мешкова. А самое
главное - это то, что уж теперь-то Таня Кузовлева обратит на тебя внимание.
Еще и сама знакомиться придет! И извиняться еще будет перед тобой:
"...Простите, - скажет, - что я на вас, Леша, раньше внимания не обращала!..
Просто я раньше не знала, что вы такой знаменитый!.." А мой брат пожалеет,
что закричал на меня после этой проделки с попугаем Коко: "Еще одна такая
шкода, и я не знаю, что я с собой сделаю!"
Я думал, что он пригрозит сделать что-нибудь со мной, а он с собой.
- Ну и что же ты, интересно, с собой сделаешь? - спросил я ехидно
своего брата.
- А вот что! - И мой брат протянул мне книжку под названием
"Исправление дефектов лица с помощью хирургических операций".
- У тебя же никаких нет дефектов в лице? - спросил я, ничего не
понимая.
- А я попрошу хирурга сделать мне какой-нибудь дефект... нос себе
переделаю!.. Чтобы больше не иметь с тобой ничего общего!.. Ты нам всю жизнь
портишь!..
Интересно, кому это "нам"?.. Ему, значит, папе еще и маме... Но все
равно раньше он таких безответственных заявлений не делал. Раньше он меня
даже любил и я его тоже любил. Я его как сорок тысяч братьев любил, и он
меня тоже. Хотя в этом нет ничего особенного: все близнецы любят друг друга
гораздо сильней, чем обыкновенные братья. Тем более что мы с Сашей близнецы
необыкновенные. Нас мама знаете как различает? Заходит, скажем, в комнату,
видит, кто-то из нас лежит на кровати, кто - неизвестно, говорит: "Сыночек,
сбегай в магазин!" Если "сыночек" поднимается и бежит без слов в магазин -
это Александр, если "сыночек" говорит, что он занят, или что у него нога
болит, или что-то с животом неладно - это значит, на кровати лежит Алексей,
то есть я! И раньше Саша на меня никогда не сердился, и как бы я ни
нашкодничал, он не обижался, а теперь я ему, то есть всем им, видите ли,
жизнь порчу! Они, видите ли, то есть он, дефект какой-нибудь себе сделает, в
случае чего... Ну и пусть делает. Я ради Тани Кузовлевой на все готов. Раз
Александру стыдно походить на меня, пусть переделывает свое лицо без
дефектов в лицо с дефектами. Я не заплачу.
А мне лично осталось только найти сообщника, который подбросит это
письмо моим родителям. Я осмотрел из чердачного окна дачную улицу - улица
была пуста.
Нет, как вам нравится мой брат?!
Раньше же он терпел наше сходство, а теперь больше, видите ли, не
может! Главное, он этим своим решением не походить на меня мне все планы на
будущее мог испортить. Я ведь что собирался в будущем сделать - окончить
вместе с Сашей, к примеру, один и тот же институт, поступить вместе на одну
и ту же работу, на одну должность вдвоем, а потом полдня работает Саша, а
полдня работаю я. В итоге: два выходных дня по закону и еще два с половиной
дополнительных, основанных на нашем не разбери поймешь кто из нас кто. Раз
уж нам с Александром суждено было родиться близнецами, надо же на этом
сделать какую-нибудь выгоду для себя... С таким братом сделаешь! Как же! А
может быть, Саша прав? Может, мне действительно пора остепениться?..
Все-таки годы идут. И возраст уже не тот.
Прославлюсь, и все! И хватит! Остепенюсь. Подружусь с Таней. И сразу
стану серьезным-пресерьезным. А то от меня уже и так все устали - и мама...
и папа... и брат... Да и сам от себя я тоже устал. Смертельно устал. Это я
точно установил. Осталось установить... Что же мне осталось установить?..
Да!.. Кто же мне... кто же поможет подбросить это письмо моим родителям?
Я еще раз осмотрел улицу и увидел, как возле дачи Кузовлевых стоит
Танечка и о чем-то разговаривает с Сутуловым. То есть это, конечно, не она с
ним разговаривает, а он с ней. Будет она разговаривать с таким стариком! Он
же уже бороду носит, правда, не настоящую, а такую привязанную... он ее в
театральном магазине купил. У Сутулова старший брат настоящую бороду носит,
а этот Сутулов не настоящую, чтоб от брата не отставать.
Интересно, о чем это он разговаривает с Таней? А вдруг она в него
влюблена? Отсюда, конечно, не видать, но, по-моему, она на него смотрит, как
я на нее. При этой мысли у меня так заколотилось сердце, что его стук можно
было услышать километров, наверно, за сто. Я схватился руками за сердце и
спрятался, а когда снова выглянул на улицу, то старика Сутулова и Тани
Кузовлевой уже не было, зато я увидел, как во дворе из дома напротив на
крыльцо вышел Сергей Мешков. Вот кто мне может оказать самую скорую помощь,
как джентльмен джентльмену. Правда, я его недавно втянул в одну неприятную
историю, связанную с его замшевой курточкой. Но я же это тоже из-за Танечки
Кузовлевой сделал. Я думал, что Мешков при случае расскажет ей, какой я
интересный парень - и статистикой интересуюсь... и вообще... он, может,
прямо так ей и скажет: "А этот Завитайкин Алексей, оказывается, большой
исследователь!.."
"А вообще-то с курточкой получилось нехорошо, но не может же какая-то
курточка встать между двумя почти что настоящими мужчинами", - подумал я,
быстро пряча письмо за рубашку и еще быстрее спускаясь с чердака на землю,
где я совершенно неожиданно наткнулся на маму и на нашего пса Трезора.
- Что это был за стук на чердаке? - спросила меня строго моя мама.
От такого вопроса я прямо растерялся. Недаром же я сразу схватился там
за сердце, чтобы оно не билось так громко.
- Не знаю, - сказал я. - Наверно, это не на нашем чердаке!..
- А что ты там делал? - спросила мама, глядя на меня подозрительным
взглядом. - И почему у тебя расстегнута рубашка?
- Нипочему... - сказал я, делая самое невинное выражение лица и гладя
Трезора по спине одной рукой, а другой поспешно застегивая пуговицы на
рубахе.
- Не уходи далеко, скоро ужин, - сказала мама. - Скоро придет папа, и
будем ужинать.
- Мама, а тут какие-то двое мужчин возле дачи ходили, - сказал я.
- А что им надо было?
- Не знаю, - сказал я. - Спросили: здесь живут Завитайкины?..
- Ну и что?
- Ничего, - сказал я.
Мама пожала плечами, направилась в огород, а я в сопровождении Трезора
выбежал на улицу и стал осторожно приближаться к Мешкову, пытаясь по
выражению его лица угадать, продолжает он на меня сердиться за историю с
курточкой или нет.
Главное в этой истории, я уже говорил, что виноват совсем не я, а
какой-то журнал, из которого я вычитал, что по статистике у нас еще то ли
каждый шестой мальчишка, или двенадцатый - точно не помню - не очень-то уж
хороший, в общем, как говорит моя мама, не сахар. Я как про это прочитал,
так сразу и предложил Мешкову проверить, врет статистика или нет. Но,
конечно, не только для этого. Для проверки я предложил Мешкову повесить его
замшевую куртку в парке ЦПКиО на дерево и из кустов наблюдать, какой по
счету мальчишка позарится на курточку. Все так и сделали. Сначала шестеро
прошли - ничего. Потом двенадцать - тоже никакого результата. В общем,
человек сто прошло мимо, и никакого внимания на курточку Мешкова. Я-то бы,
конечно, еще бы подождал, а Мешкову уже через полчаса все надоело. "Ну тебя,
говорит, с твоей статистикой". И пошел за своей курточкой к дереву. А я
остался лежать в кустах. Смотрю: только Мешков руку к куртке протянул - и
тут же раздался милицейский свисток и с дорожки к дереву старшина подходит,
а Мешков, растяпа, растерялся, что ли, схватил свою куртку - и деру.
Милиционер за Мешковым. Я за милиционером. В общем, мы с милиционером
поймали Мешкова и в отделение повели - Мешкова как похитителя, а меня как
свидетеля.
Я не хотел, чтоб об этом Мешков рассказывал Кузовлевой, но, по-моему,
он все-таки очернил меня в ее глазах за эту историю...
- Здорово, Мешкоф-ф, - сказал я, приближаясь к Сергею и делая вид, что
это не по моей вине его таскали в отделение милиции. - Ты не можешь мне
сделать небольшое одолжение?
- Какое еще одолжение? - подозрительно спросил Мешков, почему-то
застегивая свою замшевую курточку на все пуговицы.
- Да вот, - сказал я, - письмо... надо подбросить к нам на кухню.
- Какое еще письмо? - еще подозрительней спросил Мешков.
- Да вот это. - И я достал из-за пазухи письмо, написанное красными как
кровь чернилами...
Рассказ второй
СООБЩНИК МЕШКОФ-Ф
Сережа Мешков (или как он сам называл себя сэр Мешкоф) внимательно
прочитал письмо, накорябанное моей левой рукой, подумал и спросил:
- Значит, киднэппинг хочешь сообразить?
При этом в слово "киднэппинг" Мешков вложил такое количество
изумительного английского произношения, что если бы я всерьез изучал
английский язык, я бы мог просто умереть от зависти, но я и русский
(письменный, конечно!) и то знаю не очень, поэтому я подтвердил без всякого
произношения:
- Киднаппинг!.. - и этим чуть не погубил все дело. Совсем забыл, что
Мешков учится в английской школе и для него мое произношение - это все равно
что отсутствие всякого произношения.
- Как ты произносишь! Какой-то кошмар! - зашипел на меня оскорбленный
Мешков. - Идешь на такое дело, а... Ну-ка произноси за мной... К-и-и-д...
Длинное "и"...
- К-и-и-д!.. - стал я повторять за Мешковым. А что мне оставалось
делать?
- Нэппинг...
- Наппинг...
- Не наппинг, а н-э-ппинг... Лягушку делай ртом... и еще как будто у
тебя горячая картошка во рту, и ты в это время горло полощешь...
Я сделал ртом "лягушку", и еще как будто у меня горячая картошка во
рту, и я в это время горло полощу.
- А как киднаппинг расшифровывается? - спросил я, чтобы сбить Мешкова с
учительского тона.
- "Кид" - козленок, "нэппинг" - похищение, - разъяснил мне шепотом
Мешков. - А ради кого ты станешь кидом?
- Ради Кузовлевой.
- Ты, значит, влюблен! Ты ин лавд? По-английски это будет - ин лавд! -
объяснил мне Мешков.
- Я ин лавд, - поспешно согласился я с Мешковым, - очень ин лавд! Я
просто безумно ин лавд! Потому что я ее больше всех на свете люблю, - сказал
я. - Даже больше родителей...
- Раз на такое дело идешь, конечно, - согласился Сережа. - А ты на ней
женишься?
- Конечно, женюсь! - сказал я. - Со временем, конечно. Если она,
конечно, не будет иметь ничего против... Ну, подбросишь письмо?
- "Подбросишь"! Тут не подбросишь... Тут надо... ту пут ит стилзели...
секретно положить...
- Вот-вот, - обрадовался я. - Именно ту пут и именно стылзели!..
- Да не стылзели! - возмутился Мешков. - А ст-и-и-л... длинное "и" и
язык между зубов. Ну, повтори.
Мне вообще почему-то уже давно хотелось дать Мешкову по морде, но я
подумал, что это может вдруг испортить наши с ним отношения, и поэтому все
время сдерживался. Сдержался я и на этот раз, но уже из последних сил.
- А мазер свою тебе не жалко? - продолжал допрашивать меня Мешков. -
Она ведь расстроится, когда узнает, что тебя... украли, да еще за такие
деньги... за такие мани...
- Конечно, мазер расстроится, - согласился я. - Если бы я был в семье
один, я бы себя ни за что и ни за какие мани не украл... А потом, из-за меня
мазер не будет очень уж переживать, все равно я... грубый... и учусь
плохо... и никого не слушаюсь. Если бы Сашу украли, тогда бы она, конечно,
больше переживала. Ну как, будешь... пут стилзели?
- А чего ты так торопишься? Чего ты ту би ин э харри? - спросил Мешков.
- Успеешь еще украсть себя... Ты же еще не старый... Тем более что эта
Кузовлева, по моим наблюдениям, пока здесь у нас ни на кого не обращает
внимания.
- Вот именно, что пока не обращает, а вдруг как возьмет да как
обратит... Их, девчонок, разве поймешь. Мне, Мешкоф, знаешь, что один мой
приятель рассказывал, что он в одну девчонку с первого класса был влюблен. А
она ни на кого не обращала внимания. В первом не обращала, во втором не
обращала, в третьем не обращала, в четвертом не обращала, а в пятом взяла и
обратила внимание.
- На твоего приятеля?
- Как бы не так! На приятеля моего приятеля! А мой приятель знаешь как
мучился? "Что, - говорит, - она не могла еще в первом классе дать понять,
что ей нравится другой? Пять лет, говорит, ждал, надеялся, и на тебе!.." Ну
как, подбросишь письмо?
- Слушай, - сказал Мешков, - а у тебя вкус неплохой... В какую девочку
влюбился!.. Настоящая бьютифул герл!..
- Ну так ведь, - сказал я, мобилизуя все свои знания английского языка
и его произношения, - влюбляться, так уж в настоящую... мар фа лэйди!..
- В кого, в кого? - насторожился Мешков.
- В мар фа лэйди, - повторил я уже не так уверенно.
- В марфа лэйди? - повторил за мной Мешков. - А что это такое?
- Ну что ты, не знаешь, что ли? - удивился я и тут же поспешно и
неуверенно объяснил: - Map - моя! Фа - прекрасная! А лэйди - это лэйди!
И здесь Мешков с хохотом свалился с ног, как будто его кто-то скосил
вместе с травой.
- Марфа - лэйди! - мычал он, катаясь взад-вперед. - Марфа - лэйди!..
Ой! Умереть! Уснуть!.. Ту дай! Ту слип!.. Май фер лэйди, а не Марфа -
лэйди!.. Повторяй за мной... Ну... май... фер... лейди!..
Но я не стал ничего больше повторять за Мешковым.
- Ладно, - сказал я, - тут, Мешков, тебе не урок английского языка,
отвечай прямо и по-русски: подбросишь письмо или нет?
- Нет, - сказал Мешков, - не подброшу. Ноу, нэвермор.
- Почему нэвермор? - спросил я грозно.
- Нехорошо воровать. Вери бед! И сообщникам за это знаешь что бывает?
- Но я же ворую себя, у своих родителей и за свои же деньги!
- Но все равно - воруешь же? - сказал Мешков, возвращая мне письмо.
- Ворую, - тихо прошептал я. - Так ведь из-за любви же... из-за... ай
лав ю!
- Ай лав ю должна вдохновлять человека, - сказал Мешков, - на
благородные дела и поступки, а не на воровство!.. И вообще тут что-то не то.
Ты влюбиться не можешь, не такой ты человек! Тебе только с курточками
эксперименты устраивать. Шалопут ты! Вот ты кто!
Сказал и скрылся в кустах. И еще шалопутом обозвал!.. Сам шалопут!
Целый час задавал мне всякие вопросы на английском языке, а когда дело дошло
до дела, так сразу в кусты.
- Брату бы твоему помог! - крикнул из кустов Сергей.
- Курточку мне простить не можешь!.. - крикнул я вдогонку Мешкову. - Я
что, виноват, что столько честных ребят развелось!..
Рассказ третий
СООБЩНИК ДЕРЯБИН
Антона Дерябина я обнаружил в соседнем переулке. Он сидел на бревнах и,
закрыв глаза, играл на рояле, то есть не на рояле, а на клавишах рояля,
нарисованных на фанерной доске. Он с этой доской никогда почти не
расставался. Везде ее с собой таскал. Пальчики свои тренировал. Я его за эту
музыкальную доску даже уважать стал. А что, здорово придумал. Сидит
музицирует и никому своей музыкой на нервы не действует. Я бы на его месте с
этой доской выступал в концертах. Вон у него как по клавишам пальцы бегают.
Сразу видно, что человек хорошо играет на рояле. И совсем не обязательно,
чтоб было слышно.
Услышав легкий шорох, Дерябин приоткрыл один глаз и посмотрел
подозрительно на меня, но я сделал на этот раз вид, что я на самом деле -
это совсем не я, а мой брат и, кашлянув, вежливо присел на самый краешек
бревна. Мешков же сказал, что моему брату он бы помог, а мне ни за что. И
как это я сам не догадался выдать себя в разговоре с Мешковым за своего
брата. И вообще перед разговором с Мешковым мне надо было выучить английский
язык. На английском я бы его наверняка уговорил, как джентльмен джентльмена.
Приоткрыв один глаз, Дерябин продолжал смотреть на меня, легко касаясь
нарисованных клавишей своими нервными пальчиками.
Дерябин был жутко нервный парень и пугливый, как птичка (художественная
натура, как говорит моя мама), поэтому, чтобы он сразу не спорхнул с бревна
и не улетел домой, я все делал вид, что очень внимательно слушаю его игру на
рояле, хотя думал только об одном: лишь бы этот нервный Дерябин не
догадался, кто перед ним сидит на самом деле. Если он догадается, что перед
ним сижу я, - ни за что не поможет, и все из-за своего попугая, то есть не
из-за своего, а из-за бабушкиного... а что я такого особенного сделал?
Просто я хотел, чтобы Таня Кузовлева узнала от Дерябина, что я, вероятно, в
будущем стану, может, самым знаменитым дрессировщиком птиц. Я думал, что
Дерябин так и скажет Тане Кузовлевой: "Этот Алексей Завитайкин, оказывается,
большой педагог!" Дело в том, что у Антошкиной бабушки был говорящий попугай
Коко, с которым они носились, как я не знаю с чем. Главное, что этот попугай
у них был жуткий хвастун, от него только и было слышно: "Кокошка хоррошая
птичка! Кокошка ууумничка! Кокошка воспитанный попугай". В конце концов
скромность должна, наверно, украшать не только человека, но и попугая. В
общем, недавно, когда Антошкина бабушка уехала на две недели в гости в
Воронеж, Антошка сам мне сказал, что этот попугай ему все время действует на
нервы и мешает заниматься на рояле. А я ему сказал, что пусть попугай
поживет у меня на чердаке и что я за ним буду ухаживать, как Антошкина
бабушка.
Антошка, конечно, сразу согласился, и две недели ему никто не мешал
играть на рояле. Перед приездом бабушки мы с Антошкой перенесли попугая в ее
комнату. Главное, сам же этот Антон чуть со смеху не умер, когда бабушка
сказала прямо с порога попугаю:
- Здравствуй, Кокошенька!
А он ей в ответ:
- Судар-р-р-рыня, позвольте вам выйти вон.
Бабушка, конечно, чуть в обморок не упала, а Кокошка ей предложил
сыграть в подкидного дурр-рака. Неотложку вызвали, а Антон перестал со мной
разговаривать. А разве я виноват, что попугай оказался таким способным
учеником и совсем уж не такой хорошей птичкой, как он о себе все время
трещал во всеуслышание. А потом, что я такого сделал плохого? Я же фразу:
"Позвольте вам выйти вон" - из Чехова взял, а Чехов - классик, его во всех
школах проходят. В крайнем случае, если этот Кокошка и дальше будет
ругаться, а он теперь все время ругается и не хочет отучиваться, его можно в
Англию послать, я своими глазами читал, что англичанка Дороти Нил основала
общество "Компания против обучения попугаев бранным выражениям". Общество
насчитывает 220 членов и 180 попугаев. Правда, я это вычитал не для себя, в
общем-то и не для попугая Коко, и не для Антошкиной бабушки. Я это для
Танечки Кузовлевой вычитал, чтобы она бы узнала об этом и сказала: "Какой
этот Алексей Завитайкин любознательный парень! Всем-то он интересуется!.."
- Здравствуйте, Антоша. - Я это сказал точно так, как эту фразу мог бы
произнести мой брат Саша.
- Здравствуйте... - ответил Антоша, не зная, как меня именовать,
несмотря на все мои старания походить не на себя, а на брата.
- Саша, - подсказал я.
- Здравствуйте, Саша, - сказал Дерябин, успокаиваясь, но не совсем, и
продолжая смотреть на меня с недоверием.
Тогда я решил его добить с помощью общества Дороти Нил.
- Вот, - сказал я, протягивая Антону вырезку из журнала, - мне,
конечно, неприятно, что мой брат испортил вам попугая, но выход есть...
Антон внимательно прочитал заметку, покрылся от радости красными
пятнами и сказал:
- Можно показать бабушке?
- Конечно, вырезал специально для вашей бабушки.
Спрятав заметку в карман, Антон расчувствовался и совсем потерял
бдительность, и вообще я уже мог переходить к письму, но я решил
окончательно расположить его к себе и сказал:
- Вы можете сыграть что-нибудь лирическое... из классики?.. Мой брат
признает только джаз, а я его терпеть не могу.
Лучшей фразы, вероятно, нельзя было и придумать, потому что Антон снова
покраснел от удовольствия.
- А что вам сыграть из классики? - спросил Антон, устраивая на коленях
поудобнее свою доску.
"Начинается, - подумал я про себя. - С Мешковым меня подвело незнание
английского языка, а сейчас меня подведет мое полное незнание классической
музыки".
- Мне э... э... - замычал я. - Мне э... э...
- Эпиталаму хотите?
Я решил, что эпиталама - это что-то такое не очень длинное, и поэтому
охотно согласился.
Пальцы Антона запрыгали по беззвучным клавишам довольно надолго. Потом
вдруг остановились. Я зааплодировал и прошептал:
- Прекрасно! Прекрасно!
- Нет, нет, - испугался Дерябин, - это еще не конец. Это просто
пауза... в моей трактовке. Тут еще будет аллегро модерато... и тутти...
"Тутти-мутти", - чуть было не сказал я вслух, но удержался. Дерябин
снова заиграл и снова остановился.
- Прекрасно! Прекрасно! - сказал я еще раз, надеясь на то, что это уже
настоящий конец, а не очередная пауза в трактовке Дерябина.
- Вам правда понравилось? - спросил меня Антон. - А какое место больше
всего?
Я хотел сказать, что больше всего мне понравилась пауза, но опять
удержался.
- Правда, - сказал я с пафосом, - и особенно вот это место. - И здесь я
показал сначала на середину, а потом на самый конец доски, где Антошкины
пальцы бегали быстрее всего.
- Я могу повторить, - сказал Антон.
- Спасибо, - сказал я, - хватит... А теперь услуга за услугу! У меня к
вам небольшая просьба... о небольшой помощи в одном деле... - Мне
показалось, что при слове "помощь" Дерябин вздрогнул.
- Какая помощь? - спросил он, стараясь почему-то не смотреть мне в
лицо.
- Вы не можете подбросить одно письмо к нам на кухню?..
- Какое письмо? - спросил, краснея, Дерябин.
- Вот это, - сказал я, доставая второй раз из-за пазухи письмо,
адресованное моему папе. - Конечно, мне проще всего было бы попросить брата
Лешу, но вы же знаете, что это за человек. Разве ему можно сказать по
секрету, что я влюбился в Таню Кузовлеву. Ведь он такое может выкинуть...
И я протянул Антону Дерябину письмо, написанное красными как кровь
чернилами.
Прочитав письмо, Дерябин долго с подозрением смотрел на меня, потом
вдруг спросил:
- Желание славы, значит?
- Точно, - ответил я.
- Как у Пушкина в стихах, значит?
- Как у Пушкина, - подтвердил я.
- Значит, "желаю славы я". - Дерябин поднял вверх руку, как Пушкин в
кинокартине про Пушкина, и продолжал декламировать: - "...чтоб именем
моим... все, все вокруг тебя звучало обо мне!.."
От этих слов у меня все внутри как на карусели поехало, я же сам все
это чувствовал, только я так сказать не мог. А так-то я ведь все и делал,
чтобы, как это... именем моим... именем Алексея Завитайкина все... вокруг
Тани Кузовлевой... все, значит, чтобы звучало обо мне...
- Я сейчас спишу, - сказал я, доставая из кармана авторучку и блокнот.
- Между прочим, - сказал Дерябин в то самое время, когда я записывал
слова Пушкина, - когда Пушкин влюбился в Анну Керн, он не воровал себя у
своих родителей!..
Я перестал записывать слова Пушкина, медленно поднял голову и грозно
спросил:
- А что он делал?
- Он написал стихотворение "Я помню чудное мгновенье", - в рифму
ответил Дерябин. - Конечно, стихи могут писать не все, но вот, например,
вчера какая-то девчонка тринадцати лет поставила мировой рекорд по плаванию.
И сразу же прославилась.
Это был какой-то такой намек, который я не мог простить Дерябину.
- А ты знаешь, - заорал я на Дерябина так, как этого никогда бы не
сделал мой брат, - что Моцарт, когда ему было десять лет, он не сидел на
бревнах и не играл на нарисованном рояле, а выступал в Европе с концертами!
Дерябин моего Моцарта проглотил почему-то без всякой обиды и как ни в
чем не бывало снова принялся за свое "А вы знаете".
- Я все знаю, что ты меня спросишь, - сказал я, окончательно переходя
на "ты". (А сколько можно "выкать" этому Дерябину-Скрябину.) - Я только не
знаю, ты подбросишь письмо моим родителям или нет?
- Понимаете, Завитайкин, - вздохнул Дерябин, - мне, пожалуй, это будет
трудно сделать.
- Чего ж тут трудного? Пробежать пятьдесят метров с конвертом в руках и
опустить его незаметно в окно?
- Мне будет тяжело не физически, - пояснил Дерябин. - Мне будет
морально тяжело.
- Это еще почему же?
- Потому что... я, видите ли... я тоже влюблен в Таню!.. Конечно, -
продолжал тихо говорить Дерябин, - мешать вам было бы нечестно с моей
стороны... но помогать вам мне... Было бы нечестно с вашей стороны...
Вообще-то мне показалось, что насчет своей любви к Тане Кузовлевой
Дерябин все выдумал сейчас же. Выдумал, чтобы не участвовать в этой, чего
скрывать, рискованной операции. Но уж больно у Дерябина был очень
расстроенный вид. А может, и не выдумал? Просто скрывал, и все. И все равно
эта новость меня очень расстроила.
- И вообще, - тихо и растерянно добавил Дерябин, - как честный человек,
я должен перед вами извиниться... Дело в том, что я вам играл вовсе не
эпиталаму, а этюд Скрябина!..
Теперь пришлось растеряться и мне, потому что как же я мог отличить
эпиталаму от этюда Скрябина, если я не слышал ни одного звука, а только
видел, как прыгали по фанере пальцы Дерябина.
- Попугая мне простить не можешь! Роялист проклятый!.. - сказал я
противным голосом. - Подожди, я его еще научу приемам самбо, он весь ваш дом
расшвыряет!
Я не знаю, может, мне почудилось, но Дерябин-Скрябин вдруг как будто бы
приподнялся с испуга в воздух и перелетел в одну секунду во двор своей дачи.
Затем он пискнул "детективный ребенок!" и, как мне показалось, влетел
вместе со своей музыкальной доской в окно своей комнаты. А я опустился на
бревно и стал постепенно успокаиваться. Когда я немного успокоился, я стал
пересчитывать в уме своих врагов: Сергей Мешков, Антон Дерябин, Васька
Сусанин, Юрий Корняков, Вадим Лютатовский, Бондаренко, Чучилин, Зотов...
Кругом одни враги... Кого же мне попросить подбросить письмо?.. Может,
какого-нибудь мальчишку из соседнего дачного поселка?
- Завитай, скажи, как папину бритву тупишь? - спросил меня кто-то за
моей спиной.
Я оглянулся и увидел еще одного своего врага - Николая Тулькина.
- Ты, может, по ночам меня гипнотизируешь? - спросил еще раз Тулькин. -
Ну скажи... а то отец меня уже третий раз выпорол...
... ... ...
Продолжение "Непохожие близнецы" Вы можете прочитать здесь
Читать целиком |
Непохожие близнецы